***

Положи меня в сапожок, перекинь на тот бережок.
Будет кто меня искать – не найдет,
Будет мост тогда искать – не найдет,
Реку не переплывет.
 
Буду жить в сапоге шерстяном свалянном,
В пятке – кухонька, а в носке – спаленка.
Шелестит трава, а в траве - кузня
Кузнецы в траве куют сабельки,
Никого не пустят.
 
Куют сабельки они комарам да шершням,
Полетят как те к барану, спросят шерсти –
Самый маленький клочок пусть им дал бы,
Как махнут комар да шершень своей саблей,
Отстригут барану с холки малый клочек,
Только тот за просто так отдать не хочет:
"Не поверю, покажите дом из валенка,
В пятке кухня у него, в носке – спаленка,
Шерсти просите ему вы на заплату,
А подайте мне за клок-то мой оплаты!"
 
Не богат комар деньгами, беден шершень,
И баран без денег ходит, зато шерстян,
Дыроват лежит сапог в траве высокой,
А ты мимо проходи, его не трогай.

 

 

***

Отправляя ее на земную жизнь,
Говорил ей: "Ты давай, держись,
Походи до поры на том этаже…"
А она ему: "А как же
Семь железных моих хлебов,
Семь железных моих зубов,
Да семь пар железных бы мне сапог…
Неужели совсем ничего не дашь?
Я тогда бы знала, когда мне срок
Быть обратно, как "Отче наш".
"Для тебя у меня лишь один наряд –
У него глаза играют, уста горят,
Но тяжел и сыр, не тебе б носить,
Но другого, дитятко, не проси.
Ткань хлипка, и порчена, и ветшать
Еще больше будет, но ты, душа,
Береги, как будто сие парча,
И не смей ворчать.

Приходи назад, когда сносишь весь,
Облака наденешь, их много здесь".

 

 

***

Посмотри, как говорят глухонемые -
Речь свою в руках перебирают,
Будто бы ее потрогать можно.
Будто это ремесло такое,
Трудное, искусное уменье –
Из кудели нитка через пясть проходит
Или глина лепится в ладонях
И плетется в кружева лоза.

Что он говорит? "Вернусь к обеду"?
"Будь добра, веди себя пристойно,
Когда мы пойдем сегодня к Ивановым"?
Отвечает что она ему? "Где шлялся, сволочь"?
"Жить с тобою больше невозможно"?
Или "Я люблю" и "Приходи не поздно"?
Нам не слышно, потому секрет.

Наша речь слышна любому уху,
Сказанное вслух – ни для кого не тайна,
Даже шепот – это просто воздух,
Просто так, одним желаньем только.

Если б мы учились речи трудно,
Изучая каждый звук на пальцах,
Каждый жест записывая в память,
Если бы,
Тогда, тогда…

 

 

***

Не реви, не смей забывать, а не то приложу к коленке твоей асфальт, чтобы стерлось, потом запеклось, срослось, и когда снимешь бинт грязный и кружевной, то увидишь, как розово там и живо.

Ты гуляешь один, ты почти ничей, у тебя веревочка на ключе, майка порвана на плече. Ты вот только упал с качелей.

Не реви, что ты плачешь, пойдем подорожник искать, подорожник растет даже там, где асфальт, вот по краю дорожки, смотри, послюни, кровь поможет остановить. Мы копейку найдем, аппарат с газводой, мы промоем коленку твою, не ходи домой, газировка пощиплет, но не так сильно, как йод, уже к вечеру все пройдет.

Ну ты че как баба, домой, домой, я с качелей падал, пока живой, а Серега из пятой вчера полетел с турника, и живой пока.

Да не плачь, смотри, кровь уже не течет, если хочешь, то я расскажу еще - про асфальт, на котором мы все росли, ни локтей, ни коленей своих не спасли. Но зато ложился лентой под колесо, уводил со двора, утыкался в песок, приводил в никуда, намекая, что все, это все пока, а на завтра дорожники шли с катком, удлинялся путь, уводил от дома.

А у нас во дворе была яма в асфальте, мы кричали дворнику: "Дядя Вася, давайте", он разматывал шланг, наливал воды нам по косточку, по ступню, вот смотри, я как раз в этой ямке сейчас стою, а тогда на Ивана Купала майка к телу еще прилипала, дядя Вася воду включал сильнее, чтобы била фонтаном.

Не реви, не смей забывать, а не то приложу к коленке твоей асфальт, чтобы стерлось, потом запеклось, срослось, и когда снимешь бинт грязный и кружевной, то увидишь, как розово там и живо.

 

 

***
Море не рядом, неткана его тесьма,

Но будто здесь берег, приготовленный для письма –

Также пахнет сырым песком,

Тополем, веткой его, что слом-

Ленная, лежит с зимы

Для написания слов на песке, и мы

Выберем ту или эту, покрепче, и проведем

Линию, а потом, торопясь, уйдем

- Лишь потому, что не можем знать,

Что написать.

 

 

***

Запах сэконд-хенда, вторых рук,
Первые не оставили по себе следа.
В этих местах многое происходит вдруг,
Будь то смена хозяина или зима.

Даже если сядет чужой как влитой костюм,
Новый владелец оглядывает подклад,
Может, найдется в карманах и потайных швах,
Нечто, адресованное только ему.

Весь этот мир был уже ношен кем-то до нас,
Сшили его портные, остался потертый край,
Ветхое наказав беречь, просят, не потеряй,
Дальше передавай, большой у него запас,

Припуск на рукаве, крепкий ручной стежок,
Кроме старения, предусмотрены прочие риски. 
Даже душа и та побывала в чужих руках, 
Я прощупываю ее швы, перетряхиваю вороха,
Выискиваю подвох, 
Закатившуюся пуговицу
Или записку.

 

 

***

Зиму переждать, приняв микстуру,

Заедать все горькое вареньем.

Я сижу над книгами сутуло

И учу, как физику, терпенье.

 

Где-то мамой спрятанная нычка –

Новогодний радужный кулек.

Малая встревоженная птичка

Сердце мне по зернышку клюет.

 

У нее простое оперенье,

Коготок увяз, в глазу печаль,

Выучить, как алгебру, сомненье,

У доски всех лучше отвечать.

 

Выучить еще предметов разных,

Жить сто лет, пока не надоест.

Зверь большой и страшный, и несчастный,

Сердце мое слушает да ест.

 

 

***
Время, проходя по окраине, делает перехлест, завершает петлю, 
Силится долететь до звезд, написать в небесах "люблю", 
Но возвращается в точку А, и оттуда устремляется к старости, 
То есть к нулю. 
  
Каждый хотел бы добраться самолетом ли, поездом в точку Б, 
Багажом, пассажиром ли, топливом ли в котле, 
Реактивной ли тягой, стрелкой ли на нуле, 
Да хотя бы ракушкой на корабле, 
На железном днище. 
  
И поэтому производит строго направленный бег, 
Следит за положением стоп при спортивной ходьбе, 
Отправляясь в путь, изучает разговорник или буклет 
С видами пункта Б, 
Думает, что понимает, чего же ищет. 
  
Будьте готовы к иному, чем обещает рекламный текст, 
К более серьезным играм, нежели увлекательный квест, 
Каждый новоприбывший по-разному вписывается в контекст, 
Местной речи не понимает и местной кухни не ест, 
Но… привыкайте покамест. 

 

 

***

Если где-то происходит несправедливость, 
Все мне пишут: "Исправь, пожалуйста, сделай милость", 
И считают, что вроде договорились. 
А недавно ко мне приходил один неробкий, 
Предлагал гешефт, из кармана вынул 
Конверт, и  конфет коробку, только я не принял. 
Я сказал: "Хочешь, поделюсь паролем своим и логином, 
Передам все права на четверть от половины, 
Сядешь рядом, глядишь, и дело сдвинется, 
Поубавится мерзости да и гнилости, 
Это ж так легко, как вам сбоку кажется, 
Помоги немного…" Так не отважился, 
Отвечал – не обучен этому, не имеет навыков, 
И вообще, а ему-то оно такое надо ли, 
Здесь, мол, нужно быть альтруистом конченным, 
Здесь ослепнуть можно, читая почту, 
Он такой работы себе не хочет. 
Ну, чего тогда, говорю, иди, не прощаемся, 
Присылай письмо – пообщаемся, 
Когда руки дойдут, только скоро не обещаю, 
Если денег просят, не отвечаю.

 

 

***

Не приходи к ней, прошлое, не приходи никак. Было б оно хорошее, а то ведь – мрак. Поскорее пускай раскрошит его, сдует прах. Был там один негодяй, дурак. Узнала позже – третья стадия, рак. "Почему я, Бог?" - это не ее вопрос. Девочка без волос и слез после "химии" идет на бокс. Ей поставят хук, кросс, апперкот. Если он вдруг появится, нападет, уж она пробьет, приложит. Долго ее это жгло, а сейчас – прошло. Только держи его, Боже, в строгом ошейнике, на поводке, путь не подходит к ней, двух городов не ближе. Не приводи только его к сыну, она об этом больше всего просила. Ну, а что рак – она его победит, она знает много молитв, благодарит, дышит, картины пишет. План победы у нее на груди вышит.

 

 

***

- В этого больше не доливать чернил, не подсыпать букв, -
Думает тот, кто всегда чинил, штопал кукол:
- Ты как знаешь, Создатель, а я дальше – пас,
Пусть отныне живут себе, как умеют, 
Рук и ног, суставов, тряпичных сердец запас
У меня иссяк. Не поверишь, Господи, надоели – 
То у них война, то голод, то бунт, 
То чума, то оспа, то моровая язва, 
Одному успеваю еле пришить лоскут, 
У другого, смотришь, уже не хватает глаза. 

Столько сотен лет я не брал выходной,
Маму старую не навещал, не общался с дочкой,
По твоим лекалам я их тачал – не простой, 
Самой крепкой, надежной строчкой. 

А младенцы, Боже? Вот их сошьешь
Самых нежных кожи и льна – как на-ка! –
Собираешь брошенных, достаешь
Из сортиров, свалок, помойных баков. 

Этим куклам добро не впрок, 
Не велишь их шить абы как, попроще, 
Я пытался, Господи, я не смог, 
Я устал, состарился, закрываю, в общем,  

Эту лавочку, ухожу. Оставляю всё 
На столе и полках: здесь – утюжу, а здесь – вяжу, 
Здесь храню тесьмы да иголки. 
Поменял у "зингера" колесо 
Маховое. Хоть и старая, хороша машина, 
Это грим и краски, чинить лицо, 
Кисти мою вон в том кувшине.  

Не проси, хозяин, и не держи, 
Сам ведь знаешь, что я запью… 

…Кто в руках твоих, покажи, 
Ну, конечно, зашью, зашью…

 

 

***

В минус двадцать замерзает речь, 
Слово к слову не умеет течь. 
Трудно не запнуться, не устать, 
Словно заколдованы уста. 
Только получается дышать, 
Говорить как будто через шарф 
Из колючей пряжи ледяной, 
Пробираться через волокно 
Острое – в сердечник и в зрачок 
Метится, но теплое еще 
Не дает, не пустит, устоит, 
Только и получится сплести, 
Выковать замочек и ключом 
Запереть на оборот-щелчок. 
  
Будто бы морозная печать 
Нас научит думать и молчать.

 

 

***

Если поднести к близоруким своим глазам, 
Сразу будет видно, что с чем связать – 
Слово за слово, нить и нить, 
Сколько нам веревочку эту вить, 
Сколько эту пряжу еще нам прясть, 
Веретёнышку не давай упасть. 
Где петля, где спица, а где крючок – 
Человечек, барышня, мужичок, 
Где в машинках крутятся шестерни, 
Все отрезы длинные ты сверни, 
Заколи булавками полотно, 
Злых уроков будет еще дано, 
Чем прилежней выучим, тем еще 
Будет больше задано, и сверчок 
Не перескрипит, умается, ляжет спать, 
Усадила мачеха, а не мать 
За урок, за прялку, за холст с иглой, 
Приходили девушки за тобой, 
Не пошла, все штопала да ослепла, 
Редко хвалит мачеха, держит крепко, 
Не любовью платит, всё соль и хлеб, 
Шей на слух, приёмышек, скрип да скреп.

 

 

***

Бабка Тая знать хотела, много ль нагрешила, 
И спросить об этом Господа решила. 
Я взберусь на гору белую, высоку, крутобокую, 
Если много нагрешила, отработаю. 
Лезет бабка, а вокруг нее всё души разные - 
Кого тянет вниз, кто вверх легко. Она соскальзывает, 
Не берет ее гора на спину. Что ж, не охти, 
Отращу, решила баба, себе когти. 
Вырос коготь у нее вроде медвежьего, 
Лезет Тая споро, как по езженному, 
Ай спасибо, говорит, тебе, горушка, 
Есть ли там Господь-то на верхушке? 
А то как же, отвечают ей, не сомневайся, 
Хватит тебе, Тая, возвращайся, 
Я тебя не ждал еще, не рвись сама-то… 
Открывай глаза, вставай с кровати.

 

 

***
что есть нелюбовь полагаю бензин оно вещество придающее сил существам оно опрокинутый горький стакан который заводит остывший движок сначала конечно бывает ожог но сам понимаешь от обид не умрешь никто ведь ни умер ты стало быть тож и вместо сожженных покровов себе отрастишь новых кирзовых кож и будешь спокойный и новый ну сам посуди нас любили бы все чего добиваться в каком колесе вертеться когда б все давалось и так любовь делает домохозяек не птах 

Нелюбовь же подбрасывает и бьет смотрит какой происходит полет и говорит ну вот а спорили не полетит у меня еще как полетит и жить будет втрое сильней и всех еще здесь удивит я больше горючее дольше завод кого здесь не любят вот тот и живет болит ну а как без того поболит и скоро пройдет и снова подбрасывает и бьет и разницы нет никакой между легкой рукой и тяжелой рукой

***
Еще вчера хотелось умереть,
Сегодня выветрилось глупое хотенье.
Не умирать - полезное уменье,
И мы не сможем им не овладеть.

 

 

***

Что она думает, когда те, другие надевают  кольца на безымянные пальцы, заглядывают друг другу смущенно в лица? Сколько это у них продлится? Надо ли им вообще жениться, а до этого год встречаться, а после – еще венчаться, а еще через год разводиться?

Будут ли у них дети, или уже в чреве, или еще в плане, что он будет говорить ей по пьяни, станет ли она стервой, будет ли на него жаловаться маме?

Будет ли он ей примерным мужем или изменит с одной из ее подружек, сколько будет разбито тарелок, кружек, сколько вообще разошлось супружеств – из тех, кому по пятницам и субботам она говорит: "А теперь целуйте…" Едьте, чего уж там, празднуйте, в общем, будьте. 

Может, вообще не думает ничего такого? Как удается ей не плакать, дышать ровно, говорить ровно, когда эти, другие приходят, встают на коврик, как у них дрожат губы, падают кольца, она даже слышит, как мама громко шепчет невесте: "Доченька, ты не бойся", почему она никогда не была на ее месте?

Успокойся, говорит себе, успокойся. Это, видимо, черный юмор, над которым ни плакать и ни смеяться – чтоб была молодой вдовой регистратор загса, что не стала женой человека, который умер, хорошо, что был уже в животе сыночек, огонечек ее, осветивший сумрак…

Но сейчас о работе думай - снова двое ставят подписи на листочках, вальс танцуют на лепесточках, а она их объявит, поздравит и улыбнется… Все, кто знают, думают: "Ей зачтется, Бог не шутит по-черному, не смеется, за ее-то эту улыбку, ее службу Он подарит девочке нашей мужа, и она не откажется, не увернется".

 

 

*** 
Ищешь – чего же еще? – любви и приязни, 
Даже если у тебя уже есть любовь и приязнь, 
Как телефонист на фронте, прозваниваешь все связи, 
Чтобы найти одну живую, действующую связь – 
Ту, в которой не перебита проволока, 
Где витую пару не съела ржа. 
Дайте, просишь, резервную линию, ради Бога, 
А уж я придумаю, как сдержать 
Этот натиск, пробой, пехоту, танки, 
Всю ползущую в наши окопы жесть, 
Дайте мне позывной и ключ морзянки, 
Точно знаю, у вас же есть. 
Дайте мне коридор на любых частотах – 
На коротких, длинных, кривых, прямых, 
Чтоб эфир принимал и щелкал, 
Чтобы кто-то слушал и говорил, 
Чтобы отвечал самый дальний бруствер, 
Лодки атомные на дне… 
Это, веришь ли, не от грусти – 
Чтоб не скурвиться на войне.