Айна

Порою мне кажется, что жизнь - поле. Поле вовремя не убранное и потому черное от полегшей на нем сопревшей травы. И вот иду я по этому полю вслед за впряженной в корявую соху подслеповатой лошадью и, вгрызаясь в землю железным зубом, выворачиваю из общего месива комья памяти…

Ночь. Осень. В затихшей палатке тепло и сыро. Ножки вытянувшихся до потолка двухъярусных кроватей, несмотря на подложенные под них кирпичи, почти на половину ушли в густое месиво. Влажные бушлаты укрывают тела спящих.

Сейчас моя смена: два часа на посту, еще столько же – дежурство у печки, а затем - два часа сна. Всё как положено.

Печка–буржуйка, прожорливо поедающая чуть сыроватые поленья, радостно пофыркивает, чихает, выдавая из огненного рта небольшие салюты искр. Ржавая поверхность уже раскалена до того, что на её алом, пышущем жаром боку просматриваются очертания огня, бушующего в утробе.

Вот прямо надо мной закружила очнувшаяся от спячки сумасшедшая муха. Маленький комочек плоти, чувствуя тепло, снижается кругами, постепенно разрастаясь до размеров приличного вертолета. В отблеске бусинок глаз вижу очертания вражеского пилота.

Медленно, едва шевелясь, поднимаю цивильный "гражданский" тапок, (моя гордость и предмет зависти не обладающих подобным богатством) и наношу удар.

"Вертолет", не сумев избежать столкновения, захлебывается и, резко потеряв высоту, падает на раскаленную поверхность печи. Он тут же обугливается и исчезает, переходя в другое измерение. Ещё одна победа.

Скорее бы спать.

"Зачистка" аула проходила быстро. Затаившиеся дома в момент осмотра взрывались криками и слезами женщин и детей, злобным  сопением обыскиваемых мужчин, протяжными вздохами стариков.

После осмотра очередного дома выхожу на улицу, и мое внимание привлекает необыкновенная картина. Стройная невысокая девчонка лет восемнадцати, чумазая, в потрепанном полушубке и платке тащит по склону горы вязанку хвороста, размером раза в два больше её самой.

Ничего лучше в голову не пришло, как, подойдя почти вплотную нарочито строго гаркнуть:

 - Стой! Кто идет?

Фишка не сработала.

Вздрогнув и выпустив из рук вязанку, девушка смотрела холодными от гнева глазами. Затем, что-то отрывисто и зло выкрикнув, засмеялась и снова взялась за хворост.

Пока я пытался познакомиться, ротный определил место блокпоста на бугорке за аулом, откуда лучше всего просматривались и склоны и "серпантин" дороги. Все наши уже потопали туда ставить палатки, таскать мешки с землёй, рыть окопы охранения.

- Сержант, тебе особое приглашение нужно?

В наказание на меня навешивается ещё пара вещмешков, и я кавалерийским галопом мчусь к своим.

Не помогло. Вечером старшина, довольно ухмыляясь, ставит меня в караул. Ночь прошла спокойно.

Наутро мое внимание привлекло какое-то движение на склоне. Я взялся за бинокль и увидел  уже знакомую девушку. Все в том же растрепанном полушубке и со столь же неподъёмной на вид вязанкой. От нечего делать пытаюсь её рассмотреть.

Прекрасное и гордое её лицо  заставило меня смутиться: будто я мальчишка, подглядывающий за девочками в бане. Я опустил бинокль и отвернулся. 

Так повторялось каждое утро: по пологому, заросшему седой травой склону она тащит огромную вязанку хвороста.

-Давай помогу, – предлагаю я, но девчонка не обращает на меня внимания. Тогда я беру её за руку. С яростью дикой кошки она вырывает руку и кричит что-то злое мне в лицо, размахивая перед моим носом кулаком. Затем, продолжая ругаться, берется за вязанку и тянет её дальше.

Протащив её на несколько шагов выше, вновь взрывается криком и, отшвырнув хворост, хватает с земли камень.

Камень попадает мне в плечо. Я оседаю на землю, а девчонка, не обращая на меня внимания, вновь берется за хворост.

Фельдшер в санчасти, осмотрев плечо, вздыхает:

 – Зря ты с ними вообще связываешься. Здесь законы свои. В соседнем ауле баба вообще прапору глаз выцарапала за то, что шлепнул по мягкому месту. А потом еще местные чуть блок-пост не снесли. С оружием отгонять пришлось. Так что, считай, повезло.

Он делает в разбитое плечо пару уколов и напоследок снова советует забыть здешних мегер, и я покорно с ним соглашаюсь.

Вечерами к посту выходит Вахид – местный торговец, в сумках которого всегда имеются  сигареты с фильтром,  шоколад, чай в пакетиках, супы быстрого приготовления, лекарства и многое другое, делающее жизнь солдата не такой уж тусклой.

Сначала ротный гонял его, обещая даже собственноручно пристрелить. Но когда у старшины стал заканчиваться "сухпай", махнул рукой и попросил нас только не брать ничего подозрительного. Пользуясь своим сержантским положением, первым подхожу к торговцу. Улыбаясь, он протягивает сигарету и предлагает недорого приобрести -"специально для тебя" - шоколад. В оплату могут идти патроны, сапоги, ремни, фляжки. Отрицательно качаю головой и, спрятав предложенную сигарету за ухо, протягиваю ему почти не ношенную офицерскую портупею. Через десять минут я уже знаю, что девушку зовут Айной, родители погибли еще в первую войну, живет одна и зарабатывает продажей хвороста. Люди её жалеют и охотно помогают. Девушка скромная, но с характером. Вахид сам пытался еще при живых родителях взять её в жены, но она одним только взглядом "выкурила" его из дома.

Выслушав, довольно киваю и возвращаюсь на пост.

Айна! Красивое имя. Благородное. Как раз для нее.

Найти её дом было не трудно. Вся дорога была подметена и вычищена ежедневным протаскиванием хвороста. А возле сложенного из камня забора куча мелких веток.

Вместо калитки в заборе был проем, поэтому пришлось войти нагло, без стука.

Айна сидела посреди двора и чистила песком тазик. Звук получался омерзительный. Скользнув по мне взглядом, она продолжала чистить, только звук стал еще громче и омерзительней.  Я постоял несколько минут и, не придумав ничего путного, вышел обратно за ворота. Симфония песка тут же прекратилась. Удивленный, я снова вошел во двор.

Увидав, что я вернулся, Айна начала тереть тазик с удвоенным усердием.. Я подошел к ней и, присмотрев широкий круглый камень, примостился рядом, стараясь не замечать производимого шума. С этой позиции было гораздо удобнее наблюдать за её лицом. Таких странных и притягательных глаз я еще не видел. И вообще, она была очень красивой. Темный платок почти полностью закрывал смоляные волосы. Зато лицо было обнажено совершенно: полные губы, родинка на щеке и еще много чего другого, чего не замечаешь просто при встрече.

Абсолютно не обращая на меня внимания, Айна продолжала обшарпывать тазик. Затем, видимо посчитав встречу законченной, перевернула его, вытряхнула, и ушла  в дом.

Первый контакт был установлен.

После очередного дождя с ветром забор у её дома окончательно развалился. Для ремонта требовалась глина и Айна, не ожидая ничьей помощи, принялась за работу. Собрав обломки забора, она стала разбивать застывшие глиняные комья тяжелым камнем-голышом.

Когда я пришел, она уже успела прищемить неудобным камнем палец и, шипя от боли, заматывала его старым платком.

От моей помощи она сразу же отказалась. А сама продолжила дело, усовершенствовав процесс: взяла лежавший возле меня автомат и прикладом стала бить по глыбам, дробя их на мелкие части. После одного особо сильного удара автомат самопроизвольно перезарядился - сработала  моя привычка не ставить его на предохранитель. А Айна всё крушит и крушит глину, рискуя, в конце концов, нарваться на выстрел.

Чертыхаясь от того, что приходится прервать отдых, я отнимаю автомат, подбираю тяжелый голыш и  начинаю разбивать особо крупные куски.

Айна стоит у стены и с улыбкой смотрит на меня. Вот хитрюга!

В субботу к обеду старшина выдает положенное довольствие: курящим – по десять пачек заплесневелых сигарет, некурящим - по семьсот граммов сахара. Щедрой рукой он высыпает мне в кулек содержимое одной алюминиевой солдатской кружки и отворачивается. Остальным – и того меньше. Хорошо еще, что в одной из разбитых БМПешек на марше я надыбал новенький прибор ночного видения. В обмен на него набираю у Вахида шоколада, чая, сгущенки; в палатке-столовой - хлеба,  жареной картошки, гречневой крупы. У вечного каптёрщика Гены по старой дружбе выклянчиваю два одеяла, бушлат и пару простыней. И со всем этим богатством спешу к Айне. Несмотря на её сердитый взгляд, вываливаю всё на стол. Гулять, так гулять. Айна покорно вздыхает и садится напротив. В полном молчании, перебиваемом только довольным сопением и урчанием насыщающегося живота, уничтожаем половину запаса. Остальное Айна аккуратно укладывает обратно в мой вещмешок, но я обиженно высыпаю всё на стол.

А потом мы сидим на улице и наблюдаем за тучами.

- Айна, хочешь уехать со мной?

Она, улыбаясь, слюнявит палец, макает его в песок и образовавшуюся кашицу размазывает по моему лицу. Это очень неприятно. Она смеётся, а я, смахнув рукой с лица грязь, разворачиваюсь и ухожу. Вслед  слышу её заливистый смех.

Уже почти у самой палатки меня отлавливает старшина.

- Стоять. Ко мне!

 С неохотой подхожу, зная, что ожидает нагоняй за самоволку. Но старшина, будто угадав мысли, морщится:

- Не боись. Поговорить хочу. Пойдем за палатку.

За палатками была оборудована курилка с чурбаками

-Закуривай. Ах, да. Забыл. Ты же не куришь.

Старшина мнет в руках сигарету:

- В общем, послушай меня, паря. Здесь ты не дома. Погулять с девочкой и уехать не получится. Точнее, ты-то уедешь, а её убьют. Так что не дури. Если просто от нечего делать бесишься, то я тебе дело найду. А если  всё серьёзно – то забирай её с собой. Иначе и ей не жить, и тебе когда-нибудь отвечать перед Богом придётся. Ты понял?

Я кивнул, но он отрицательно мотнул головой.

-Ничего ты не понял. И чтобы мозги тебе прочистить есть хорошее  средство. Пару дней в зиндане посидишь за самоволку, заодно и о жизни подумаешь. Иди.

Я ушел.

Зиндан – яма, в которой мне пришлось провести два дня и две ночи. Глубина – около трех метров. Сверху решетка из сучьев. Считай, повезло, если нет  дождя. Иначе, сидеть в воде по самую шею. Или обвал, после которого то ли откопают, то ли нет. Хотя все эти проблемы меня мало волновали. Я скучал. Скучал по Айне.

Двое суток всё-таки прошли. Меня вытащили, выдали чистую форму и отправили отдыхать.  Наскоро помывшись и выбрившись, я снова ушел в аул. Уже на выходе за блок-пост, встретил старшину. Но он просто отвернулся, сделав вид, что меня не заметил.

Вечер. Тихо крадется по волосам слабый ветерок.

-Айна! Я пришел, чтобы поговорить с тобой, – коленки предательски дрожат и голос срывается на хрип. Я набираю побольше  воздуха и, наклонившись, целую её. Вкус её губ сбивает с толку, заставляет чувствовать себя ребенком, и я смущенно отстраняюсь. Айна меня не отталкивает, а одарив взглядом, уходит в дом. Я остаюсь на улице.

Через несколько минут, она выходит и, взяв меня за руку, тянет за собой в темноту открытой двери. Мы  разжигаем огонь в печи и сидим, обняв друг друга и укрывшись от мира теплыми солдатскими одеялами.  А потом наступает наша ночь.

День за днем прошли две недели. Скоро смена.

С утра понедельника походы в аул запрещены. По рации передали, что недалеко от нас крутится крупная банда. Ротный решил подстраховаться и, усиливая посты, загнал нас в окопы. И как назло, будто сговорившись с боевиками, с раннего утра зарядил мелкий противный дождь.

Дрожь пробирает остывшее тело. Мокрое, прилипающее к телу "хебе", прекрасно дополняет серую грязь под ногами, и мы сидим по "самое то" в грязи и материмся. Просто так, для облегчения души.

Курить нельзя. Как сказал ротный, демаскировка. У "чехов" отличное зрение и нюх, могут почувствовать или увидеть дым. Жрать тоже пока нечего, и когда будет - неизвестно. Причин, объясняющих отсутствия еды, у ротного не нашлось. Он, видимо, пока еще ничего не придумал.

Где-то невдалеке слышится встревоженный окрик патрульного, и под аккомпанемент чавкающих по грязи ног, волоча по жиже юбку, появляется с узелком Айна.

Молча поставив передо мной узелок, она разворачивается и уходит, так и не сказав никому ни слова. Я запоздало кричу ей вслед "спасибо" и заглядываю в узелок. Внутри хлеб, молоко и лепешки, испеченные из какой-то серой муки. Очень вкусные, но со скрипящим на зубах песком. Пацаны, рассаживаются поближе к еде и молчаливо жуют, одобрительно посапывая и бросая на меня хитрые взгляды. Пусть думают, что хотят. Мне все равно. Я блаженно перекатываю во рту языком кусочек лепешки, испеченной её руками, и улыбаюсь. Ротный, как и мы, не жравший, неодобрительно покачивает головой, но разворачивается и молча уходит.

Ночью мне снится сон. По полю, где еще в самом начале смены сгорел со своей "броней" Мишка из Новосибирска, не спеша, идет Айна. Она в сарафане и в кокошнике, какой можно увидеть только в сказке.

Ей это здорово идет. Нежная кожа серебрится и в отражении лунного света она кажется принцессой. Она идет ко мне, улыбаясь и протягивая руки. Я бегу к ней навстречу, перепрыгивая пожухлую траву, и кричу: "Эге-гей, Айна!". Когда до нее остаётся только несколько шагов, она начинает бледнеть и вдруг взрывается ослепительным ярким светом. Как раз на том месте, где взорвался Мишкин БТР. Я стою и смотрю на расплывающееся пятно света, а в ушах снова гремит взрыв и отзывается эхом счастливого голоса: "Эге-гей, Айна!". Внезапно жар охватывает и меня. И две, неизвестно откуда взявшиеся птицы, хлопая по мне крыльями и призывно клекоча, пытаются потушить огонь. Тяжелые крылья бьют по спине, лицу, плечам, принося с собой боль, даже большую чем пламя.

Пытаясь отогнать их, вырываюсь из сна.

- Подъём! Вставай, чтоб тебя!

Не понимая, что происходит, вскакиваю и тут же ныряю в жижу на дне окопа от тяжелого тычка старшины. Только выплюнув изо рта грязь, слышу над головой треск выстрелов. Стрельба идет со стороны аула. Не прицельно, просто для шума. Нам приказано в перестрелку не ввязываться. Я сижу и с тоской вглядываюсь в ту сторону, где находится дом Айны.

Вот и утро. В аул я вошел в числе первых и, выждав затишку, рванул вглубь ближайшего двора.

- Куда? Назад! Назад, я сказал! - окрик ротного как ремень хлестнул по спине, но я, плюнув на всё, рванул дальше.

Вот и двор! Всё как прежде, только ранее аккуратно сложенный хворост разбросан по углам.

Вхожу в её, лишенное каких-либо удобств, жилище.

Айна сидит, прислонившись к стене, и мертвыми глазами наблюдает за мной. Белая кожа после смерти стала мраморной и особенно красиво оттеняет смоляные волосы.  Лицо абсолютно спокойное и умиротворенное - как у спящего ребенка. Вся одежда черна от пропитавшей её крови, и в доме стоит сладковатый неприятный запах. Я подхожу к ней и просто сажусь рядом.  Сижу и смотрю на её лицо. Вот и всё.  Меня же предупреждали, что здесь с этим строго.

Она знала, на что шла. Может быть, она надеялась на то, что я её защищу. А я не смог. Я просто сижу и смотрю, прощаясь с дикой, взбалмошной и крикливой Айной. Моей Айной!

Осторожно, будто боясь разбудить её,  касаюсь губами лица любимой, и посреди ледяного океана смерти чувствуется маленькая искра жизни.

Глупая, безумная надежда поднимает меня на ноги. Аккуратно беру на руки застывшее тело и выхожу во двор. Солнце впервые за последнюю неделю выглядывает из-за туч, чтобы подарить Айне капли тепла.

Метрах в пятидесяти у ограды три рослые фигуры. Автоматически, не задумываясь, двигаюсь в их сторону. Пройдя несколько шагов, вижу знакомую ухмылку. Вахид! Протягивавший ранее сигареты и поднимающий автомат теперь. Так вот кто это сделал. Мой автомат остался в доме, да и не смог бы я поднять его, не побеспокоив драгоценную ношу.

Далее все как в замедленных кадрах немого кино.

Шаг!

Довольные ухмылки на бородатых лицах.

Шаг!

Темный ствол автомата рыщет по телу, выискивая, куда укусить.

Шаг!

Выстрел!

Горячая тяжелая рука рванула на себя, пихнула на землю. Осторожно, боясь уронить любимую, опускаюсь на колени и сквозь кровавую пелену вижу бегущих ко мне своих  пацанов.

Последняя мысль о том, что мы все-таки вместе. А потом темнота!

Белые стены, белые потолки, белые нити паутинами обвившие мои руки. Лицо ангела, склонившегося надо мной со шприцем в руке.

- Лежите, лежите, - голос полон тревоги и заботы. Он чем-то неуловимым напоминает мне голос матери, и глаза наполняются слезами. Я хочу рассказать этому голосу обо всем, что со мной произошло, но сон давит на веки.

В моей палате военного госпиталя в Ростове-на-Дону всегда тихо.

Как давно я мечтал о такой тишине, а теперь она не радует. Посетителей нет.  Медсестры не в счет.

Иногда по ночам ко мне приходит Айна.  Белая, прозрачная, садится на краешек кровати и долго смотрит  прекрасными печальными глазами.

- Пойдем со мной. Пойдем.

Она наклоняется, и я чувствую полынный аромат её волос.

- Не могу, - я печально улыбаюсь.

- Почему?

Трудно ответить на этот вопрос любимой девушке. Наверное, потому, что меня ждут. Ждут дома!