||||||||

НАТАЛИЯ АКОПОВА
Милейший редактор топнула ножкой и строгим голосом приказала: Расскажите о себе!
Я надула губы, наморщила лоб, но быстро спохватилась,  и лоб разгладила ладошкой. О себе так о себе.
Я, что называется, дама трудно определяемого возраста. Нрава веселого и слегка задиристого. Не злопамятна, но и не избыточно добродушна. Любопытна и любознательна. Любознательность подталкивает к поискам и поездкам. Любопытство – к вопросам  и разговорам: зачастую с мало, а частенько, и совсем незнакомыми людьми. Обожаю  разные  житейские истории. Я самый благодарный слушатель чужих семейных драм.
Пишу меньше, чем хочется, потому что ленюсь. Показываю еще меньше, так как, начав себя редактировать, довожу это дело до абсолютного логического результата – чистого листа. Все, что попало "на люди" – исключительно по авторскому недосмотру.
______________________________________________

Страдалец

Мы с мужем пришли в гости к друзьям. Дом у них приветливый и хлебосольный.
В этот раз традиция встречи была нарушена – дверь нам открыла хозяйка:
   - Паша в магазин ушел уже час назад, - сказала Аллочка. - Не понимаю – почему так задержался.

Паша пришел почти вслед за нами. Улыбка до ушей.
   - Быстро садимся за стол. Сейчас та-а-кое расскажу...

Первый тост. Закусили. Паша хохотнул и начал...

Он побежал в соседний маленький гастроном за свежим хлебом – в магазине был вечерний подвоз. Пока ждал, чтобы разгрузили да занесли в зал, рассматривал лениво покупателей.
Бродил по магазину  мужичок, такой из себя - мухортый... То к одному подойдет, то к другому... Постоит, озираясь, что-то в руке посчитает, вздохнет... И снова - то к даме солидного возраста, то к симпатичной девушке с каким-то вопросом.
Паше стало интересно, и он, придвинувшись, услышал, что мужичок, ссылаясь на обстоятельства, просит помочь небольшой суммой. Кто-то отмахивался, кто-то небрежно совал  мелочь. Паша дал купюру.
Посветлевший лицом мужичок метнулся к винному отделу. И вот она, вожделенная "чекушка"!
Зажав в ладони оставшуюся мелкую денежку,  мужичок подошел к овощному прилавку.
Там командовала тетка. Такая, знаете,  тетка – бой-баба!.. Брезгливо посмотрела на мелочь в ладошке, смахнула ее в ящик и заорала:
   - Руки подставь!.. Буду я на тебя тару оберточную расходовать!
Мужичок засуетился, начал "чекушку" перекладывать из руки в руку. Наконец сунул ее под мышку. А баба орет:
   - Да выше подними руки, идол!..

Мужичок вздернул сложенные ковшиком ладони резко вверх, и продавщица шлепнула в них горстку квашеной капусты. В тот же момент "чекушка" выскользнула из-под мышки и, со звоном ударившись о плиточный пол, превратилась в кучку осколков.
Мужичок растерянно оглянулся, скривился и с силой шмякнул капусту поверх ароматной лужицы...

Паша рассказывал в лицах. Мы словно видели всю картинку: и незадачливого покупателя, и оторопевшую бабу-продавщицу, и других свидетелей  маленькой трагедии.

   - Вот бедняга, - сокрушенно сказала сердобольная Аллочка. – Ну, и чем закончилось?
Аллочка своего мужа понимала с полуслова и догадалась раньше нас, что у истории хороший конец.
   - Да чего там, - бормотнул Паша. - Сложились мужики, подмогнули страдальцу. Вошли в положение.

Просто о папе

Вместо ожидаемого сына родились две горластые девчонки.   
Растерянную и измученную долгими родами мать забирали из больницы сестра с племянником. Отец девочек учился и служил в другом городе, отпуск ему не дали. Только спустя долгие восемь месяцев он встретил  семью на вокзале и привез в снятую комнату.
Хозяйка - баба Ариша – ахнула:
   - Обманули!.. Сказали – дитё, а тут сразу двое...
У бабы-Ариши семья прожила полгода. Потом получили комнату в офицерском доме академического городка.
   
Время было трудное и не слишком сытное. Девчонки часто болели, цепляя простуды и заражая друг друга. После тяжелейшего воспаления легких, которым переболели обе, приглашенный для консультации очень хороший врач-педиатр сказал:
   - Хотите, чтобы дети выжили – закаляйте. Гулять в любую погоду!
   
Приняв этот совет как приказ, отец в любую свободную минуту (свободную от учебы в военной академии и служебных обязанностей) гулял с дочками. Обычно одна шагала рядом, вторая сидела на плечах. Потом менялись местами. Такой компанией они обошли пешком многие известные места знаменитого города: улицы, набережные, парки. Усталые и озябшие  заходили в музеи - интересно и можно погреться.
   
Зимой отец уводил своих девчонок на маленьких лыжах в лес: подышать настоящим, а не городским воздухом. Когда дочки выбивались из сил, он цеплял их за спиной паровозиком. И это было самое-самое удовольствие – повизгивая, катить вслед за папой по длинной лыжне.
   
Во время долгих прогулок незаметно выучили все буквы. И как-то зимним вечером обнаружилось, что "наши-то – читают!"
   
Когда девочкам исполнилось по шесть лет, впервые всей семьей поехали на море – и в два дня отец научил их плавать. А к концу отпуска – нырять. Отец ставил девчонок себе на плечи, приседал, уходя с головой под воду, сильно отталкивался, и – со счастливым воплем – дочки взлетали вверх, а потом шлепались в разные стороны под завистливыми взглядами сверстников...

Чччёрт!

   - Чччерт!..
   Попавшее в выбоину колесо подняло из лужи веер воды. А в зеркале заднего вида мелькнула фигура в светлом пальто - наклонив голову, она стряхивала с себя то, чем он ее окатил.
Он притормозил и осторожно сдал назад, мысленно себе выговаривая: "Джентльмен хренов...". Она так и стояла с опущенной головой, рассматривая светлое пальто в потеках весенней грязи.
   - Извините, - пробормотал он. - Не хотел... помочь могу?
Фигура вздрогнула, затрясла головой. Рука судорожно шарила в открытой сумочке.   
   - Вот, - он протянул жесткий накрахмаленный платок.
Она взяла его, встряхнула и закрыла лицо.
   - Как пахнет славно, - услышал он и остолбенел.
   - Так славно пахнет, что стыдно сморкаться...
   - Да чего уж там, сморкайтесь, - пробурчал он.

Через пару секунд над куском полотна в сине-белую клетку появились глаза. Глаза!..

   - Стоит ли плакать? - смутился он. - Наверное, можно отстирать... или отчистить.
  - Можно... И не плачу... Чего ж плакать, если судьба... То есть, не судьба... - она бормотала себе  под нос, а глаза не отрывались от его лица.
   - Это вы о чем?.. А давайте, я вас отвезу, куда надо, - продолжал он гнуть свое джентльменство.
   - Домой... недалеко... пожалуйста... – легко согласилась она.

В машине, она снова закрыла лицо платком. Плечи тряслись.
   - А говорили, не плачу, - он был раздосадован.
Она убрала платок от лица, и он увидел – не плачет. Смеется!..
   - Что это вы там о судьбе сказали?.. - спросил он растерянно.
   - А не судьба мне, видно, замуж, - ответила она улыбаясь.

Несколько секунд они молчали. Потом она вздохнула и спокойно и обстоятельно рассказала, что была в милиции. Где ее терпеливо выслушали и внятно объяснили: нельзя быть доверчивой дурой. Нельзя доверять всякому и каждому, поселять в своем доме, кормить и поить, и считать это судьбой до гроба. Что таких, как она, наказывают за неутолимое желание личного счастья именно такие мерзавцы, одного из которых она теперь разыскивает:  кто унес из дома бабушкины серьги – память –  и заначку на черный день, а еще и все, что было скоплено ею на давнюю мечту – поездку на экзотические острова.

Она опять закрыла лицо  платком, и теперь было видно – плачет.

   - Ну ладно... ладно, - пробормотал он. - Забудьте... Попался один... Еще встретите...
   - Один!.. - она вскинулась. - Да не один. У меня вся жизнь в таких встречах. Я, по-вашему, действительно дура страшная?
   - Нет, вы красивая. Очень – неожиданно ответил он.
   - Краси-и-вая, - всхлипнула она. - А никто не женился.
   - Я на вас женюсь, - сказал он.
   
На него смотрели изумленные глаза. Она помотала головой, приоткрыла губы... Но еще раз мотнула головой, будто отгоняя что-то.
   - Я на вас женюсь, - еще раз твердо повторил он. – Сегодня же.
 
И он женился. Правда, не в тот день, а через неделю.
И началась жизнь, как у всех – полосами: с радостями и бедами, с выяснениями отношений и – однажды!.. – разбитой, как аргумент, тарелкой.
И ни разу никто не пожалел о той встрече у весенней лужи.

В первую годовщину свадьбы она наконец осмелилась спросить, почему он вдруг и сразу решил их судьбу.
   - Да на ком же жениться, если не на такой, как ты? - усмехнувшись ответил он. – Я ведь что тогда подумал: довезу, выйдешь из машины, и  вдруг кто  перехватит... Нет уж, дудки!..

41-й

Поздним сентябрьским вечером, когда все уже были в постелях, в окно раздался тихий стук. Беба поднялась, подошла к окну и, сдавленным голосом крикнув: "Аня, Аня!.." - бросилась к двери.
Аня спрыгнула с топчана, встала в дверном проеме. Во дворе неясно виднелись две фигуры.
   - Не подходи, не подходи!.. – строгий приказ. – Вынеси что-нибудь переодеться.
Толкаясь,  Беба и Аня собрали одежку и положили на пороге.
   - Воды нагрейте, - так же строго приказал родной голос.
Причитая: "Мамочка... родненькая... папа... как же..." -  нагрели ведро воды, выставили его пороге. Закрыли дверь и прижались к ней, дрожа и не веря в счастье: родители - живые!..
   
Беба жила в Дмитрове с сынишкой. По сути, пряталась. Правду о ней знал только военком, которому во всем открылась. Военком взял ее на работу – секретарем - и дал комнату. Было это в 38-м, когда красавица Беба, юная жена "врага народа",  осужденного "без права переписки", уехала из родного Брянска. Подальше от любопытства былых завистников – как же!.. – муж в высоком звании, служит на Дальнем Востоке.
Аня окончила первый курс Полиграфического института. Комсомолка и отличница Аня год назад приехала поступать на бронетанковый факультет. Не меньше. Председатель приемной комиссии ее и еще двух девчонок отговорил-убедил – принимаем предпочтительно мальчиков. Закончив помогать эвакуировавшемуся институту, Аня приехала к Бебе прощаться. Но вернуться обратно в Москву, в общежитие, уже не смогла.
Соню, младшую, после седьмого класса прислали к Бебе на лето родители – помогать с малышом.
Сестры считали  сказочным везением, что оказались все вместе в то страшное время. Кроме родителей, о судьбе которых с самого начала войны не имели никаких вестей.

И вот они, худые, черные, с мокрыми волосами, чуть живые от усталости…
Спать не могли...  Держали за руки, гладили плечи, рыдали, говорили наперебой...
   
Почти весь путь от Брянска до Дмитрова старики прошли пешком. Видели такое, что никому не пожелать. Дочек поберегли – рассказали самую малость. В дороге у отца случился приступ желудочной болезни. Лечил его ветеринар, обслуживавший воинских лошадей. Сказал: "Дам лекарство, но поможет ли..." Дал "лошадиную дозу". Помогло.   
Через малое время, спасибо военкому, всю жизнь его помнили, сумели сесть на последний пароход, отплывавший в эвакуацию.Плыли долго. Как и что никто не пересказывал. Высадили  их в Башкирии.
Разместились благополучно: нашли жилье и  работу.

Скоро об Ане написали в местной газете: она ушла  на фронт добровольцем. Была комсоргом полка. Родителям пришла на нее "похоронка" из-под Сталинграда. Но Аня выжила. Закончила войну в Белоруссии.

В конце 45-го все вернулись в Дмитров.

Два объяснения в любви

***
    - Что, опять не спишь?
    - Знаешь, а спрашиваешь. Не могу.
    - Напрасно. Все обычно. Все в штатном режиме. Погода по трассе не внушает опасений... Зовут уже... Спи.
Спи, как же… Веду отсчет: через сорок минут позвоню в диспетчерскую. В очередной раз, чувствуя себя дура дурой, спрошу: "Порядок?.." И выдохну, когда прозвучит короткое: "Да".
Теперь занять себя чем-нибудь. Например, водить размеренно утюгом туда-сюда... туда-сюда... Твои форменные рубашки, уже готовую стопку, не уберу в шкаф, пусть хоть они побудут рядом.
Выпью чаю. Постою у окна, всматриваясь в ночное небо. Скомандую себе: "Думай о хорошем!"
Еще два часа думаю о хорошем: как опять поедем на Старицу к деду Ивану и бабе Марье, как ты будешь удить рыбу, а я стану править баркасом. И ветер будет сдувать панаму. И я буду растрепой, как на той, нашей фотографии, что ты всегда берешь с собой.
Опять звоню в диспетчерскую. Догадываясь, что мне там совсем не рады, что мешаю работе, все же звоню. И, сжав руки, жду, пока ищут сведения, пока хмыкают и ворчат, пока не раздается, наконец: "Подтверждено прибытие по расписанию".
Тут уж быстро достаю твою подушку, обнимаю ее и засыпаю...


Шедевр

Три дня дочь уговаривает сходить с нею на выставку:
   - Такое бывает раз в жизни.
   - Так уж и раз?
   - Не упрямься, это шедевр!
Все задуманные хозяйственные мероприятия переношу на другое время, и в воскресенье идем в музей. Странно, что нет привычной очереди, заворачивающей в соседний проезд. Это одновременно радует и настораживает: может, встреча с шедевром обернется разочарованием?
Поднимаемся на второй этаж. Народу немного. Шедевр - на невысоком постаменте в центре помещения.
Надеваю очки, подхожу...
   - Ну, как?
   - Не мешай...
   - Ты стоишь неподвижно уже десять минут.
   - Не мешай...
Короткие темные кудри. Черный кафтан. Узкая кайма кружев оттеняет загар. Крепкая рука покоится на эфесе меча.
   - Идем?
   - Не мешай...
Притяжение серой радужки держит меня крепче объятий. Совпади мы во времени, кем мог бы ты стать мне?.. А я тебе?.. Вернейшей подругой, безропотной и покорной до самоотречения: за тобой - в крестовый поход, с тобой - в темницу, на костер...
Стряхиваю наваждение. Ухожу. На пороге оборачиваюсь - твои брови чуть нахмурены, взор неотступен: ты будто спрашиваешь...
   - Да, конечно, да. Навсегда. Не сомневайся...
____________________
Липограмма (отсутствие буквы Л)