рукопись

Татьяна Мушат известна читателям "Лексикона" своими  чудными рассказами о земле сибирской, о людях, там некогда живших и ныне живущих,  об их делах и деяниях, радостях и горестях. "Сказки для внука" - это серия новых рассказов писателя. В конце странички есть удобное средство интерактивного общения, присылайте свои отзывы, пожелания и приветы автору или редакции.

СКАЗКИ ДЛЯ ВНУКА

Времена
Я.    Хочешь, я расскажу тебе о своем городе?
Он.  Он в России?
Я.    Да…там. В Сибири.
Он.  А который там теперь час?
Я.    Там уже завтрашнее утро.
Он.  А год?
 Я.   Тот же самый, что и здесь. А то, что я хочу рассказать тебе, было со мной очень давно, почти полвека тому назад.
Он. Ты же говорила, что тебе сейчас восемнадцать?
Я.    Давай представим, что мне восемнадцать и тебе восемнадцать, и мы говорим друг с другом и все-все понимаем, хорошо?
        (Диалог с пятилетним внуком) 

Старый седой Алтай был совсем старый.. Он уже разлюбил суету и шум и стоял, суровый и одинокий, посыпанный снегом и удрученный думами. Две его дочки Бия и Катунь убежали из отчего дома, но им стало тяжело жить поодиночке, и они слились в могучую реку Обь. Обь, хоть и была могучая, тоже скучала одна и расселила на своем берегу город. Вот это и есть мой Город.
У города не было далекого прошлого. Он не стоял на больших караванных путях. Оковы декабристов не бряцали по его трактам. Да и телячьи вагоны с заключенными проходили мимо, заворачивая, в основном, в Казахстан. Его время пришло во Вторую мировую. Здесь разместился интеллект страны. Правда, после войны интеллект потянулся обратно, по столицам, но кое-что от него осталось.
Нас приняли в институт, которого еще, по настоящему-то, и не было, и сказали: “ Вот, стройте себе институт и учитесь в нем”. Учителя приходили на занятия прямо из цехов, со строек и с полигонов в куртках, заляпанных машинным маслом, в сапогах с пылью новых дорог.
Сложно молодому понять, что он несчастлив или обделен, когда он счастлив уже тем, что молод. Потому так прекрасна молодость. 

Давай по честному
Он.  Давай поиграем в крестики-нолики на щелчки?
Я.     Хорошо. А по сколько щелчков?
Он.  Давай по двадцать…
Я.     Ну-у, это очень много…
Он.  Ну хорошо, давай мне - двадцать, а тебе - десять, потому что ты – девочка, а я – мужчина.
        (Диалог с пятилетним внуком)

Тоскливо пахла вечерняя полынь. Хотелось домой, в тепло, и жареной картошки. Правда, молоко с хлебом, которое нам привозили к ужину, было тоже совсем не плохо, да и колхозный сарай с нарами, куда несколько дней назад  поселили нашу студенческую группу, уже успел стать чем-то вроде дома.
Хуже было с руками. Ладошки опухли и кровоточили. Ногти пообломались, а стричь их было очень больно, потому что пальцы тоже опухли. Нас поставили на легкую женскую работу. Каждый день с утра и до сумерек мы вручную убирали просо. Совсем вручную. Даже без серпов. Мы вставали в ряд и шли шаг за шагом, каждый по своей дорожке, выдирая с корнями стебли и складывая их в небольшие снопики. Бескрайнее просяное поле постепенно лысело, просвечивая черным. К вечеру начинало ломить спину, но больше всего болели руки. Кто-то догадался обматывать их тряпками или надевать на руки носки. День ото дня все раньше подкрадывались сумерки, укорачивая рабочее время и принося с собой тоскливый запах полыни. 

Репетиция
Он.   Ты боишься оставаться одна в доме?
Я.      Немножко боюсь…
Он.   Ты не бойся. Совсем не бойся…Пусть я буду бояться.
          (Диалог с пятилетним внуком)

В первые же дни было решено сделать для деревенских концерт. Репетировали вечерами. И это было очень кстати, потому что помогало забыть, что ноет спина и некуда пристроить отяжелевшие руки. В нашей студенческой группе был свой дирижер, он же аккомпаниатор. Но как аккомпаниатор-пианист он оказался не у дел по причине отсутствия в деревне инструмента, и хор решил петь а-капелла.
Один парень и я не умели петь а-капелла. По правде говоря, мы не умели петь никак, и все портили. Наконец, дирижер выгнал нас из хора. Песни, помаленьку, начали складываться. А мы сидели в уголке за большой русской печкой, протопленной еще поутру, но все еще хранившей застарелый хлебный дух и тепло, и грустили, хоть и старались не показать этого. Очень одиноко было сидеть за печкой и чувствовать себя оторванным от поющих, а заодно и от дома и вообще от всего мира. И совсем еще малознакомый парень пришел к нам за печку и дал самое вкусное, что  у него нашлось – зубчик чеснока. Конфет не было на сотни верст в округе. 

Концерт
Он.  А что такое “чудо”?
Я.    Вот ты, например, “чудо”.
Он.  Только я или и другие?
Я.    Ты прав, другие тоже “чудо”.
        (Диалог с шестилетним внуком)

Старый колхозный клуб едва вместил желающих посмотреть концерт студентов. Единственная маленькая лампочка выхватывала лица только сидящих под ней, прятала в темноте бревенчатые стены клуба и делала темноту еще темнее.
Это было очень давно, еще в дотелевизионную эру. Слушатели сидели в шубах и шапках. Они тихо сидели и терпеливо ждали чуда. Им много пришлось повидать в жизни и все пережить, но никогда еще им не доводилось увидеть чуда. В их деревне чудес не бывало. А уехать из деревни и посмотреть, что творится в других местах, они не имели права.
Тогда, много лет назад, чудом для них были мы – молодые парни и девушки, поющие о счастливом будущем в этом нетопленном, темном клубе, затерянном Богом и людьми в безразлично злобном мире, лишенном чудес.

Баня по-черному
Как хорошо у нас сегодня…  А еще завтра и послезавтра…
        (Из высказываний шестилетнего внука)

- Слава, Славочка! Ну помоги! Слава!
   - А самолет летит
     Да все кругом, кругом,
     А в нем летчик сидит
     Да с золотым зубом.
- Славка!
   - С золотым зубом
     Мне не парочка,
     Он – кулацкий сын,
     Я – пролетарочка.
- Да ты что, не слышишь, что ли? Сла-а-а-ва!
- Ну, чего вам?
- Иди сюда. Мы не знаем, что делать..
- Вы что, сдурели? Вы же, поди, голые?
- Ну и что? Здесь ничего не видно – темно и пар. Где воду брать? Куда лить? Иди, покажи, а?
- Ну, черт с вами. Только, чур,  не визжать и с дороги уйдите.

Баня по-черному таила свои секреты. Надо было суметь остаться чистым и не собрать банным веником всю сажу, которая свисала с потолка жирными нитями. Надо было постараться не задохнуться мокрой гарью. Или, хотя бы, просто набрать воды из кадки ковшом с накалившейся ручкой.
Мы звали на помощь, скорее, чтобы убедиться, что мир снаружи еще существует и что Славка, самый флегматичный парень из группы, живой и невредимый, сидит там, где его оставили – на порожке предбанника, и вообще, все на своих местах, хотя и не видно ничего в мокром, угарном пару ночной деревенской бани.

На счастье!
Скорей! Скорей! Давайте все стукнемся на счастье!
        (Из высказываний шестилетнего внука)

- А вот слабо тебе пойти в магазин и купить бутылку?
- Да ничего не слабо.
- Слабо, слабо. Точно знаю.
- Ну хочешь, сегодня же и пойду?
- Давай, давай…

И вот он, я и свидетели спора идем в сельпо за водкой. Прилавок деревенского магазина, может, и не был многоцветен, но завораживал сочетаниями: мыло, селедка, водка, спички, папиросы Беломор, валенки, мужские трусы, книги. Шло то далекое, почти легендарное время, когда водку можно было спокойно купить в сельском магазине за рубль шестьдесят две. Не в длинной очереди по талонам, не у ночного таксиста из багажника, а просто в сельпо.
И когда мы вывалились толпой на высокое магазинное крылечко, зажимая в еще холодных от страха и смущения  руках приобретенную бутылку, следом за нами размеренным шагом вышел деревенский парень с бутылкой, открыл ее тут же, на крылечке, стукнув ладонью по дну, запрокинул голову, задрал бутылку, вылил в себя всю водку, не прерываясь, выбросил пустую бутылку через плечо, не оборачиваясь, тем же размеренным шагом спустился с крыльца и ушел.
Наше учение только начиналось. Этот наглядный урок казался верхом совершенства.

Начало
Я.    Дед молодой был очень красивый.
Он.  Он и сейчас красивый.
Я.    Да и я была не страшная.
Он.  Родной человек не может быть страшным.
          (Диалог с пятилетним внуком)

Это была еще не любовь, но что-то очень похожее на нее. Стоял погожий день поздней осени. Неряшливые мокрые поля ждали снега, а вместо него выглянуло солнце, окрасив все вокруг неожиданной радостью. Темно-синие рваные тучи засветились нежно-розовым. Пролетели утки запоздалым, нестройным караваном, все время сбиваясь в кучку.
Мы копнили солому. Надо было собрать небольшой стог, потом парень, самый ловкий и умелый, забирался наверх, а каждый из нас подавал ему солому на вилах. Он ее раскладывал, как надо, уминал, вершил стог и скатывался с него на зависть нам. Так вот, вопреки всякой очередности, солому парень брал у первой у нее, и каждый раз у первой у нее. И если разрешал покататься с еще не завершенного стога, то, прежде всего, разрешал ей.
Да, это было очень похоже на любовь.

Все, как по правде
Нельзя, чтобы все перестреляли всех. А то кто же останется? Один голый глобус только…
          (Из высказываний пятилетнего внука)

Ни до, ни после я не бегала так быстро. Мы давно уже свернули с дороги. Ночь была лунной – на дороге, как на ладони. Поля, перелески, опять поля, какие-то кусты, похоже, малина…Я бы давно свалилась, если бы кто-нибудь из парней не хватал меня время от времени за руку и не тащил за собой. Наконец, и парни выдохлись. Мы все свалились ничком в какие-то поросшие травой кочки, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. Покров, сплетенный из лунных бликов и длинных теней, был явно ненадежным.
А началось все так спокойно. В деревне были танцы. Пошли и мы. Танцы как танцы – гармонист играет, девчата танцуют, парни стоят. То ли наши неудачно пригласили кого-то из деревенских девчат, то ли деревенские – наших, но все случилось очень быстро, и я услышала: ”Бежим!” И мы побежали. Хорошо, что побежали, и что спрятались – хорошо. А потом еще долго лежали, прислушиваясь к ночным шорохам. Луна обманным светом заливала поля. Но не лежать же здесь до зари. Пора уходить. 

Премудрости науки
Сколько раз я буду говорить, чтобы ты не пила из моей чашки. У тебя микробы…Ну ладно, так и быть, пей.
          (Из высказываний пятилетнего внука)

Лекцию конспектировали только двое-трое сидящих за первым столом. В общем-то, этого было вполне достаточно для истории и для экзаменов. Преподаватель очень оживленно что-то бубнил себе под нос, время от времени оборачиваясь лицом к аудитории, а в основном, стоял к ней затылком и рисовал картинки непосредственно перед собой, потом все стирал, отступал на шаг вправо или влево и начинал рисовать снова прямо перед собой, затем опять стирал и так далее. В результате, желающим смотреть и слушать всегда были видны чистая часть доски и затылок обращающегося к ней лектора.
Но аудитория не скучала. Ее захлестывала морская стихия. Вокруг тонули и всплывали корабли величиной в одну, две, три и четыре клеточки. Морской бой кипел страстями. Жалко, но нам никто не объяснил тогда, да может, тогда бы мы и не поняли того, что ротора и дивиргенции, возникшие в разгоряченном мозгу Максвелла, - это тоже страсти, потому что, может, и нет никаких роторов в природе, а есть только жгучее желание объяснить ее сложности. Правда, если “приравнять пи  к нулю”, как предложил наш майор на своей лекции, то, может, все и образуется.

Шутки
Ты сама не вали дурака.
          (Из высказываний пятилетнего внука)

Парни держались стайкой. Предстоял медосмотр перед обязательной военной службой. Никому не хотелось идти к врачу первым, хоть это и был всего лишь окулист. И вот в эту минутку затишья с улицы прибежал опоздавший – высокий красивый парень, начисто лишенный чувства юмора.
- А что, пора идти?
- Конечно, только ты остался. Мы уже все были.
- Раздеваться?
- Да, и трусы снимать.
Не  заподозрив подвоха, парень разделся и в чем мать родила зашел в кабинет к окулисту – женщине.
- В чем проблемы? – спросила она, не подняв глаз от стола и не заметив, как застыли руки медсестры, перебиравшей картотеку.
- Ни в чем, - резво ответил парень.
И тут врач взглянула на него. Ее лицо перекосилось то ли от гнева, то ли от смеха, но дальше слов: “Безобразие! Безобразие!” – свидетели не стали слушать. Мало ли как обернется дело. Все передвинулись к соседней двери с надписью “Дерматолог”. 

Закон как он есть
Он.  Позвони в школу, чтобы учительница не обиделась, что я остался дома.
Я.    Хорошо, я позвоню. Болей спокойно.
          (Диалог с шестилетним внуком)

Ты приходи –
Пахнет солнцем трава,
Мелодия вальса
          звучит вновь и вновь.
Ты приходи,
Я возьму твою руку –
Послушай,
          как в пальцах бьется,
Послушай,
          как в пальцах
                          бьется
                               любовь.

Зал взорвался аплодисментами, и певцу пришлось повторить этот вальс несколько раз. В то время слушателей не баловали музыкой. Эфир был по-прежнему чист, как поцелуй ребенка – ни битлов, ни бардов, никого, кроме признанных классиков.
- Ребята, вы хоть понимаете, что вы поете? – спросили в Обкоме культуры.
- Да, конечно…почему же…хотя, собственно…
- Вы понимаете, что вы поете эротику?
- Не может быть!? А что это?
- Так… Песня не пойдет.
Институтский оркестр готовился к Московскому фестивалю молодежи. С точки зрения исполнителей и преданных слушателей самодеятельная песня была коронным номером. Может, они и были правы. Наверное даже, были, но на фестиваль поехали представители Обкома культуры. 

Вперед и вверх!
Когда я вырасту, я поеду путешествовать. Я могу и тебя взять, но ты к тому времени умрешь, конечно.
          (Из высказываний пятилетнего внука) 

Шел конец марта и зачет по лыжам. Снег уже сильно подтаял, осел, почернел, кое-где на кочках просвечивала земля. Томительный запах талого снега и прелых листьев забирал последние силы.
Снег налипал на деревянные лыжи, до которых никогда не дотрагивалась ни одна мазь, лыжи намокли и гирями висели на ногах. Трехкилометровая дистанция была убийственной. Мне казалось, что я бегу, но получалось, как во сне, - бежишь и ни с места.
Как бы я ни старалась, бабуля, которая торопко шла по тропинке рядом, все время опережала меня. Тропинка и лыжня то сходились, то расходились, но бабуля всегда была впереди.
- Да что ж ты, дитятко, так распалилась-то. Ты сбрось-ка деревяшки да и беги напрямки.
 А тут еще и лошадь с санями проехала, окончательно испортив лыжню. Хорошо бы напрямки…Так зачет же… 

Слава
Знаешь, когда ты опускаешь голову, то у тебя шея, как у бабушки, а когда поднимаешь, то как у меня.
          (Из высказываний пятилетнего внука)

- Прохор, давай! Давай, Прохор! Поливай их! Дава-а-а-й!
Зал ревел от соучастия и восторга. По баскетбольному полю носилась девчонка – плоская, длиннорукая, быстрая, хваткая, ну чистый Прохор – шустряк на какой-нибудь пивной точке, например. Только здесь в дефиците был мяч, не пиво, и она, Прохор, распасовывала его так толково и красиво, что все невольно болели за ее команду, хотя ее команда была нашим противником в сегодняшней игре Новосибирск - Ташкент.
Новосибирский женский баскетбол вошел в Высшую лигу с институтского двора. Не сразу, конечно. В наше время все только начиналось – любимый тренер, друзья-болельщики, неогороженная площадка, бесконечые вечера, переходящие в ночи со светлым, слегка подсиненным небом, и мяч висит в нем, как черная луна. А желтую луну почти и не видно, как порой в яркий солнечный день, когда она выходит на небосклон, перепутав свое расписание. Большие победы, их горечь, тяжесть, слава – все это еще ждало впереди.
А теперь вот – институтская команда в Высшей лиге, мы – уже в болельщиках, вокруг, по-прежнему, друзья, и все молоды, как когда-то. И, как когда-то, бескорыстна любовь к спорту. Пусть продлятся эти мгновения.
- Прохор! Давай! 

Свадьба
Он.  Ты знаешь, кто самая красивая девочка?
Я.    Кто же?
Он.  Афина. Она в Пантеоне живет.
          (Диалог с шестилетним внуком) 

Давай представим, что твой дед был принцем, а я – принцессой. И мы нашли друг друга. И у нас была свадьба. А тебя еще не было, совсем нигде не было, даже в воздухе. Ты уж прости, пожалуйста.
Я - белое платье, осиная талия, голые руки, глубокое декольте, прическа от парикмахера. Он - темный костюм, белая рубашка, темный галстук, прямой взгляд мужчины, решившегося на подвиг или на плаху. Все вокруг кричат “Горько!”, заставляя целоваться на виду у всех. Прекрасная музыка то возносит к небесам, то осторожно опускает на землю, а потом еще дарит танцы. Вокруг опять кричат “Горько!”, потому что вокруг друзья и им нравится смотреть на нас, целующихся.
Но все в природе идет своим чередом. Пришел и рассвет и загасил праздник.
Начиналась нормальная жизнь – труд, преодоление, общение, недоговоренности, нечастые праздники, частые будни. Насколько бы нам было легче тогда, если бы мы знали, что у нас будешь ты, наш милый малыш, которому так интересно слушать о том, что с нами было. Все, что было – это путь к тебе. 

Было- не было
Я.     Сейчас твой черед рассказывать сказку.
Он.  А сегодня про что?
Я.    Про смешного поросенка.
Он. Ну хорошо…Жил-был поросенок и захотел стать самым смешным. Пошел он в синагогу и попросил президента сделать его самым смешным.
          (Ночной разговор с внуком) 

Жил-был однажды мальчик. Он очень хотел знать, как это так удивительно устроено все вокруг. Почему, например, камень летит-летит, а потом падает? А солнце висит на небе целый день и не падает, но к ночи куда-то уходит? Почему так умно двигаются его ноги и руки – бегут, куда надо, берут, что надо, и крепко держат? Да мало ли вопросов вокруг? Одни сплошные вопросы…
И вот решил мальчик учиться, чтобы разобраться со всем этим. Подрос он и поехал в Москву- столицу, сдал все экзамены на “отлично”, а его в Университет не приняли. Вот идет он грустный- прегрустный по красивой аллее большого парка, а навстречу ему, откуда ни возьмись, маленький такой, совсем сгорбленный дедушка. Глаза у дедушки тоже грустные, а лицо доброе. Остановился он и спрашивает: ”И откуда ты такой будешь, молодой человек? Из Сибири, говоришь… И папа-мама у тебя есть? Мама, говоришь… Послушай теперь, что я тебе скажу, молодой человек. Поезжай-ка ты домой, к своей маме, ей без тебя плохо. А учиться и в Сибири можно. Жизнь всему научит” . Сказал все это дедушка и исчез, как его и не было.
Вернулся взрослый мальчик домой, начал учиться, работать, а заодно, придумывать всякие интересные машины. Он не очень-то и придумывал, а только смотрел, как в природе