Вагон

 

Мы живем в настоящем, набившись в него как в теплушку,

по щелям закатившись, зажав за щекою полушку,

 

как в телячий вагон – так, что даже дыхание спёрло,

огрызаясь сквозь сон, наступая друг другу на горло.

 

Рваный лепень латая, глотая паскудную пищу,

то о вечном вздыхая, то щупая нож в голенище,

 

кроя дамою треф, вдоль прохода развесив портянки,

от любви угорев, одурев от тоски и болтанки.

 

А за хлопьями сажи: пейзажи, пейзажи, пейзажи,

их не встретишь в продаже, таких не найдешь в Эрмитаже,

 

не своруешь, не срубишь, захочешь купить – и не купишь,

только руку протянешь, хлебало раззявишь, а – кукиш.

 

Не запрячешь под спудом, не сунешь поглубже, поближе…

«Я тебя не забуду, ни разу уже не увижу!..»

 

Плачешь, мордою к стенке, скукожившись знаком вопроса,

головою в коленки… И стучат, как стаканы, колеса.

 

Мы живем в настоящем, в другом – не могём, не умеем,

в нём – о прошлом судачим, в грядущее радостно верим,

 

тычем пальцами в даль, на расхристанный быт забивая,

забывая сдавать, забывая давать, забывая…

 

Разогнав паровоз, Книгу Книг разломав в развороте,

на обломках колес, на безумно крутом повороте,

 

от которого клацают зубы как мелочь в кармане,

на обрубке железного рельса, застрявшем в бурьяне.

 

 

Гастарбайтер Ванька Иванов

 

В глазах его – море сивухи

и Чудского озера сталь,

он трезвый не тронет и мухи,

он – гой, он – гяур, он – москаль.

 

Он – гость из болот пошехонских

в стране, где сквозь муть и застой

растёт на реках вавилонских

столица Орды Золотой.

 

Москва ему – берег турецкий,

прописка – осиновый кол,

весёлый вокзал Павелецкий

его под скамейкой нашёл.

 

Засушенный будто таранька,

настырный, как стадо слонов,

он даже по паспорту – Ванька,

и даже анфас – Иванов.

 

Мешая латынь с суахили,

с безумной болгаркой в руках,

он реет в строительной пыли,

как Демон в ночных облаках.

 

То – тёплая водка в стакане…

То – холод до самых кишок…

Белеет как парус в тумане

в Аду его спальный мешок.

 

 

Московская сага

 

Бреду по улицам столичным

к домам бетонным и кирпичным,

чьи окна в полночь так теплы,

а сердцем, кукольным, тряпичным,

вновь натыкаюсь на углы.

 

Меня здесь меряют по мерке:

а подойду ли к этой дверке?

И пусть я горд как Боливар,

но каждый чёртик в табакерке

с меня имеет свой навар.

 

В глазах особенный буравчик:

«А сколько стоишь ты, мерзавчик?

Насколько тёртый ты калач?»

И я лечу, как в речку мячик,

ах, тише, Танечка, не плачь!

 

Здесь потасовка, там тусовка –

как хорошо, что нас там нет:

всё это, в сущности, рисовка,

одна огромная массовка,

один большой автопортрет.

 

Сжав кулаки, нахмуря брови,

стараюсь рот не разевать.

Москва! Как много в этом слове

всего, что, вроде мяса в плове,

способно в глотке застревать!

 

 

Белый уголь

 

На станции с названьем Белый Уголь

голубка в небе ищет пятый угол.

Под ней, краеугольный как Коран,

перрон встречает месяц Рамадан.

А я уже с утра сегодня пьян

и в корень зрю, и счастлив сей наукой.

 

Неверный муж, любовник бесталанный,

свой Китеж-град ищу обетованный,

светил полнощных слушая хорал –

как некто, проникая за Урал,

в отвалах ищет ценный минерал,

до лучших дней в природе невозбранный.

 

Но мы совсем забыли про голубку!

В её круженьи вижу я уступку

той красоты, что скоро мир спасёт

тому, кто в клюве зёрнышко несёт

(а кто не понял мысли – пусть сосёт

родную пепси-колу через трубку).

 

Комочек перьев, блин, а сколько прыти!

Сказали им, мол, голуби – летите,

и вот она старается, летит,

её натуре страстной не претит

ни местный бомж, ни местный ваххабит,

она живет, как боженька велит,

а вы живёте так, как вы хотите.

 

Есть многое на свете, друг Гораций,

что и не снилось нашим папарацци,

чего не распахал наш резвый плуг.

Гряди, мессия, коли недосуг!

Без обещанья чуда мир вокруг –

всего лишь разновидность декораций.

 

Я чуда жду как у петли Есенин.

Курю. Кремнистый путь, дерьмом усеян,

блестит передо мной, и это факт.

А я попал судьбе счастливой в такт,

и вот он в небе – дивный артефакт,

что сандалет, посеянный Персеем!

 

Чуть ближе звёзд, чуть далее стакана!

И пусть, приняв меня за хулигана,

как демоны взойдя из темноты,

меня распнуть пытаются менты,

и в душу мне плюют, и мне кранты,

я им кричу: «Осанна вам, осанна!»

 

Всю в белом, как невесту в час венчанья,

я душу вам дарю без завещанья.

И эту птицу с ней. О, я не скуп!

Ещё дарю перрона чёрный сруб,

где зимний ветер с посиневших губ

падежные срывает окончанья.

 

 

*     *     *

 

Осень –

эра гипертонических кризов.

Время стреляться, считать цыплят, выходить на Бога,

делать последний нелегкий выбор из-за

того, что любви никогда не бывает много.

 

Время

наступает тебе на пятки,

заставляет послушно идти туда, где ни разу не был.

Но и в случае, если – на обе – давно положили тебя лопатки,

просто открой глаза –

ты увидишь небо.

 

Это –

очень интимная вещь,

вроде семейного фотоальбома,

в иерархии детских снов – заменитель земного ада.

Розовые слоны порхают и говорят: «Ты дома».

Если это и шутка, ты где-то рядом.

 

Ливни

тождественные алгоритму страсти

столь безутешной, что думаешь о высоком,

каждой струей своею напоминают трассы,

соединяющие человека с Богом.

 

Отче!

Храм твой неслыханный пуст и светел,

мало людей в нем, однако значительно меньше – истин.

Тот, кто искал Тебя, тот никого не встретил,

тот, кто узнал Тебя – к лику святых причислен.

 

Буде

и мне дарована эта милость,

жизнь запродам за недолгую нашу встречу:

очи потупив, проследовать молча мимо,

не возражая,  не жалуясь, не переча.

 

Сердце

нянчит в железных ладонях холод.

Эхо заходится птичьего крика выше.

На сорока холмах я построил город,

но никого в этом городе я не вижу.

 

Значит,

поздно уже начинать сначала,

биться как рыба об лед, вместо песен учить молитвы,

бисер метать, влюбляться, сучить мочало,

лоб расшибать о двери:

все двери

давно

открыты.