***

Пшеничные колосья все наклоняли головы.

Поклон за поклоном: «Господи, спаси и сохрани!»

Ветер любил гонять над полем и наблюдать поклоны.

Так шептало поле день за днем, под солнцем неласковым.

Зреют колосья, и раскаленный ветер играет в тяжелых их головах.

Поет поле хором, взывает!

И срежут колосья, и сделают хлеб… Мягкий, красивый, пахучий,

прошедший «семь кругов ада», и ставший таким на радость всем.

Хозяйка берет его твердой рукой.

 И нож - молчаливый палач, хищно блеснув остротой,

 привычно скрывается в мякоти,

где, если прислушаться, можно услышать:

«Господи! Спаси и сохрани!»

***

- Руки вверх! Не оглядываться! Отвечайте, есть счастье в жизни?!

- Всегда полагал, что есть. А какой правильный ответ? Во как зыбки аксиомы! - подумалось.

- Отвечать твёрдо, а то стрелять буду!

- Извините, а стреляете вы чем? Уж очень хотелось бы надеяться на холостые. Ну, это я на всякий случай, всё равно же убьёте.

- Во как, первый раз с таким сталкиваюсь, что, жизнь не дорога!?

- Если не спеша вдуматься, оценка жизни вообще невозможна! Кто её приобретает, теряет, меняет? Что это такое - «жисть»? С каким трудом мы её приобрели, за что? Нее…страх конечно, сковывает, едва выносимые тиски…это очень трудно объяснить. Каждый это ощущал, правда?

- Вот именно этого?!  Именно вот этого… и нет!?

- Ну, так давайте местами поменяемся! Этого же невозможно объяснить!

Я проснулся. Февраль изнурённым путником стучался в окна. Настырно, словно знал, что я один в целом, ушедшем в забытиё, доме. Деревья там, за окном, кривились от ветра. И я как будто ощутил их вечную скорбь и услышал мольбу тяжёлому оглохшему небу. Страшнее нет кары – бессменно держать небосвод!

Что ж это за тип, через прицел метясь, спрашивает о счастье? Интересно, поменялись они местами? Закрываю глаза. Темнота. Её величие и единство удивительны. Неизменность. Начало начал и кода финала!

Рукоятка пистолета казалась на редкость неудобной. Какова же рука солдата? Почему-то на ум пришло ощущение ручки удобной кухонной мясорубки. Направил ствол на сутулую спину. Может сутулую оттого, что пальто промокло от бесконечной февральской жалобы. Прицелился, закрывая с силой левый глаз, дыхание автоматически остановилось. Револьвер казался тяжелым, наверное, барабан-танцор не исполнял ещё танец смерти.

- Руки вверх!!! – и сам не узнаю свой голос, - есть счастье в жизни?!! Ощущаю, как горячим свинцом в него затекает страх, заполняя все уголки и души, и тела. У него  нет сил выговорить слово. Палец сам лёг на курок, чувствуя сопротивление, но это кокетство.  Я опускаю ледяной ствол и делаю глубокий вдох…

Как звали его? – крутится в голове.

- Февраль, - услышал, ответ, словно из глубины сердца…

Глаза открылись сами. Сон словно рукой сняло. Первое, что увидел, -яркое пятно на потолке. Первый раз солнце за много много дней. -Ух ты, - вдруг вспомнилось, сегодня же первое марта!

Мы любим праздники

В воздухе уже дрожит ожидание и не попадает зуб на зуб. Время елочных игрушек, гирлянд, серпантина. Все мелькает, мигает, бликует. Срочная трата финансовых запасов, поиск новых кулинарных изысков. Само собой, шампанское, плюс к этому еще вариации на тему… Разговоры – кто, как и с кем. Планы и планы. Селедку под шубой, что-то мясное, холодные закуски, осенние домашние запасы. Стол в самую большую комнату – в центр. И пусть сутки этот центр потерпит. Каждый год он это терпит. Куда ему деться.

31 декабря. Время к полуночи. Случается, и таких немало, кто уже стартовал и спешит к финишу. Зачем?  Большинство ждут настоящего старта. Время поднимает флажок, лукавый засучивает рукава. Для него наступает тот миг, когда  «цыплят по осени считают». И пальцем с длинным кривым ногтем будет считать всех тех, всех нас, кто запрокинет за праздник, за все хорошее, за нас дорогих, за то, чтобы было и никому за это не было. Ему все равно, какова причина. Следствие – это его.

Все «эти» его, кто лицом в салат, кто  раскрасневшись выкрикивает новый тост, кто на улице горланит русскую или модную эстраду. Чем сильнее натягивать нить ожидания, тем быстрее и звонче она лопнет. Тем больше провисает сознание, тем большего хочется, тем дольше хочется этого.

А он: «Веселись, ребята!» И бросает серпантином очередную сеть. И кружатся пары, кружатся. Поднимаются фужеры, стаканы, рюмки и звенят, и опрокидываются прямо в цель. В прокуренной маленькой кухне сразу все курят и одновременно говорят, нет – кричат. Очевидно, что «клиент созрел». Кого-то клонит в сон, кто-то ищет подвиг. «Вам нужен подвиг? В жизни всегда найдется место подвигу». Лукавый маячит фонарем перед глазами. Кто-то обувается и выходит в ночь. Потом еще кто-то, и еще. И там таких уже много.

Вот и утро машет белым флагом. На переговоры никто не выходит. Некому! А в комнате, в центре, на столе – тарелки прилипли к скатерти, несвежие запахи смешались  и над столом им было тесно. На сколько персон было накрыто, уже не понятно. Кто-то спал, голову положив на стол. В салат не попал, может быть, случайно. А может, научился не попадать, но это еще не конец, лишь привал, ведь ждали весь год праздника. Уж надо на всю, как умеем! Разогревают остатки роскоши, посылают кого-то за хлебом, быстро похмеляются, шутят, вспоминая вчерашнее.

Дьявол ставит еще одну большую закорючку в своем журнале и идет отдыхать. Уж он-то сегодня поработал.

Я люблю Старый новый год. Он значительно тише, незаметнее. Показывают один и тот же фильм в жанре мелодрамы. Я пью чай, сидя на диване с какой-нибудь песочной финтифлюшкой и ощущаю, как время проходит сквозь меня, оставляя во мне тихие невидимые частицы, которые постепенно укладываются в копилку моего времени, моей жизни.  Прислушиваюсь, делаю на этом акцент и записываю в тетрадь свои  ощущения в виде стихов, чтобы потом когда-нибудь вспомнить хоть что-то, что было сегодня.

* * * 

Я открыл кран на кухне и вдруг, вместо воды стали вываливаться макароны, рис, куски жареного мяса, печенье и даже конфеты, по-моему, карамель, завернутая в яркие красно-зеленые фантики. Срочно подставил руки, невозможно удержать, горячо. Закрываю кран. Что же делать? Глазам своим не верю, но выгребаю все в большую кастрюлю. Она подошла и сказала: «Я так и знала. Опять безобразничают, едой всякой закидывают, хоть кран не открывай. Везде уже полно продуктов»!

Я сомневаюсь, открываю холодильник и тут же на пол высыпается всякая всячина. Особенно мясное -–рыбное. Подхожу к батарее отопления – горячая.

- А там что, тоже конфеты?

- А кто знает? Но если продырявится, то хоть соседей не зальем, если конфеты.

- А если щи?

- Да, со щами сложнее!

- Да не только со щами, а с первым вообще! Скажем, рассольник или борщ, -какая разница?

Мы молча смотрим друг на друга. Не умыться, не чаю заварить.

 Во житуха пошла!

***

Всегда вдвоем…шарманщик и обезьянка. Ей подают, когда она строит гримасы, а он на эти деньги покупает ей банан или яблоко. Обезьянка берет его в руки, ест, качает головой и говорит: "Вкусно, а главное – полезно". Бог смотрит на них: "Такие разные", - думает Он, - "А стали одним единым. Без клятв и обещаний. Вот образец любви! Разве их оставишь?", - и бросает им под ноги монетку.

***  

«Ну, будем!» – сказал  хриплый голос и стаканы  крякнули, звякнув. Воцарилась тяжелая пауза, каждый с силой проталкивал бесцветную  вонючую  жидкость внутрь, мечтая быстрее запьянеть. Глубокий  выдох первого нарушил тишину. Этим выдохом, казалось, вздохнула вселенная. Один: «  Ребята, а давайте  я вам  стихи свои почитаю последние, никому ещё не читал, а вам хочу!»

- Послушай-ка, ты совсем одурел что ли? Зачем ты их пишешь? Тебе че, чужих мало?   

- Это он  так выпендривается, полагая, что лучше всех нас. Сначала Библии читают, потом стихи пишут, а мы их тут угощай.

- Ребята, мы же вместе скидывались?!

- Скидывались вместе, а вот с твоими стихами что делать? Кто нам за них стакан нальёт? Иди-ка ты лучше на… кухню яичницу пожарь!

Он тихо тенью вышел. Сел на одинокий табурет и заплакал. Потом также тихо ушел,  исчез в горловине ночи, забыв обуться.

- Слушай, он ушел?

- Зачем мы так с ним, он живет стихами, поэт, нам не понять.

- А мне показалось, что нам будет мало, а денег больше нет. И зачем нам в таком деле поэт?  Зачем?

Монолог дикой яблони

В начале зимы, когда мало снега и бесчинствует ветер, я особенно устаю. А он настырно бьет меня как мяч, попадающий в штангу. Некуда прятаться, я молю Бога, и Он дает силы. В такие дни жизнь останавливается где-то в сердце, накрепко закрывает глаза и слушает стук его, сердца. Возможно, считает удары. Зачем? Не знаю. Может быть для того, чтобы отвлечься. Где-то далеко закрывают ставни, пекут картошку в «мундире», чистят селедку, садятся дружно ужинать. В такие дни, когда ветер особенно силен на монологи, говорить не приходится. Все с этим соглашаются, ужинают тихо и слушают, как в трубе печной  без пауз он, ветер, страшно воет.

Мне ничего не остается делать, я пускаюсь в путь, начинаю мечтать и грезить. И попадаю в начало лета, когда Бог спускается сюда и одаривает всех нас цветами, чтобы осенью спросить за каждый цветок. И я не исключение, отдаю плоды трудов. Потом жду ветер и дождь. Они сорвут с меня листья, листья уходящего лета, и мой искривленный скелет будет далеко виден на фоне белого снега. Снега внезапного, который потом настырно долго прячется в лощинах, пренебрегая календарем. Мне кажется, он хочет увидеть цветы, которыми одаривает нас Бог за стойкозимье.

***

Берем в руки нитку и иглу. Нетрудно заметить, что первая без оптимизма проходит иглу насквозь, через ушко. Изобретая, быть может, шедевр,  ну  хотя бы  в очень местном масштабе, в виде рубахи, брюк, пиджака, мы тем самым вплетаем нить в материю, и это наше желание, не её. Тонюсенькая, в чем только душа держится, порой соединяет целые части  и удерживает форму, становясь частью  этой формы. Вот, например, пальто. Сколько же там швов? Представляю себя в этой вселенной. Я рукав? Нет. Карман? Нить, держащая пуговицу? А вот… последний  шов внизу, на подоле, и вот хвостик нитки торчит, по-моему, с узелком, кажется, узелок  это я… 

Вдруг голос: «Все-таки не очень хорошо делают, нитки оставляют. Дай-ка  я оторву вот эту»...

За столом

- Ешь, не стесняйся.

- Да нет, спасибо, я не хочу, и вообще, талант, говорят, должен быть голодным.

- Да какой ты талант?! Ешь!