||||||||

EЛЕНА ОЖИЧ
О себе. Живу в Барнауле. Окончила факультет филологии и журналистики Алтайского госуниверситета. Пишу стихи и детскую прозу. В 90-е годы - участник поэтических фестивалей "Мастерские модерна", "Цветущий посох", постановки "Психоделический рай" театра состояний "Свет".
Победитель международного литературно-педагогического конкурса "Добрая лира 2009-2010" (Санкт-Петербург). В конкурсе 2009 года "Русский Stil" (Германия) была отмечена в номинации "Стильное перо". Произведения публиковались в различных альманахах, журналах, сборниках и Интернет-сайтах. В июле 2010 издана книга стихов "Истории взрослых".

___________________________________

 

С натуры неба

1.

Грозовой фронт собирается от реки,

Горизонт становится тёмен, жесток,

Закрывай скорее свои белые лепестки,

Раскрывай зонта черный лепесток.

 

Скоро придут сюда ветер, вода, молонь,

Как щепу унесут других и ударят о новый мост.

А вот этого, скажет, пока не тронь,

Да и ты, с черным флагом, и сам не бойсь.

 

Ты когда появился, я сразу тебе – полив,

Умывал не хуже яблок в саду и слив,

Утешал, подращивал, насылал морось,

Это дождик все, а у мальчика не бывает слез.

 

А у мальчика трость из чистого серебра,

А на ней за каким-то чёртом еще лоскут,

Самых крупных капель ему выбирал,

Не брал. Что еще делать, гуляй, тоскуй.

 

2.

На закате разворачивается небо – павлин-мавлин,

Облака его перисты завтра, сегодня кудрявы и кучевы,

Ветер сырой и длинный поднимается от травы,

Тянется долго подобием бечевы,

Все равно обрывается у малин.

 

Дом стареет, а дуб рядом с ним растет,

И фундамент трещинами идет на его корнях,

Что-то с нами случится уже на днях,

Что-то и вовсе никогда не произойдет.

 

Желудь опустили в ямку, когда родился сын,

Тот еще путешественник под стол пешком,

Старая вагонетка у дерева, в ней караси,

Утром железо мокрое от росы,

Рыб потревожить хлебушком, камешком.

 

Небо ложится на ветки дуба простой сермяжкой –

Дай-ка я выжму воду, с тобой, великан, не страшно.

Дом прижимается к дубу кирпичной своей стеной,

Лет через двадцать рухну, а ты не редей да стой,

Мальчик приедет и сядет в тени густой.

 

3.

Низко стелется небо, да жестко спать,

Облака – они вон где, а ты-то здесь,

Будет у тебя земляная кровать,

Из кустов сирени красивая занавесь.

Жужелица в листьях ее роись,

Ветер шуми жестяных ветвей,

Корни точи разный жучок-червяк,

Не прогонишь, не скажешь: "Пошел, дурак",

Он-то тебя и бодрей, и злей,

Ты ему станешь, как ляжешь спать,

Домом-едой-игрушечкой.

Думаешь, облако, мне бы твоих кудрей,

На перинку, да на подушечку.

 

***

Явлен знак, не дано значенье – патефон у дороги, лежащей в полях и сопках. И к чему было наше с тобой ученье, если многое – все равно не в скобках, а за ними?  И не достать смысла ранее, чем случится. У тебя пятерошный аттестат, у меня не хуже, и если б знать, мы б, конечно, знали, чему учиться, чтобы было оно верней, понимать чуть лучше, глядеть чуть дальше. Разворачивали же нам тетрадь, заполнять следует до полей, поправляли на ручке пальчик. Говорили, не горбись, сиди ровней, задали перевод, ну а ты чего же? Ну, а я сейчас, что бы ни умей, все уменья будут равно ничтожны. Впрочем, как-нибудь проживем в недостатке одной науки: понимать небесный подмиг, намек, прочие непонятные штуки.

 

 

***

Татьяна.
Сергиев Посад. Интернат.

Привезла врачам показать,

А они говорят, вам решать.

Из-за левого плеча не молчат:

"Оставляй, поезжай назад,

Это не человек – немощь,

Будет лежать, как овощ,

Висеть на тебе, как ветошь.

Всей-то радости, что ест и дышит,

Не увидит тебя, не услышит.

В детский сад не отдашь,

Не выдашь замуж,

Все поймут, оставляй уж".

Из-за правого плеча не молчат:

"Не бросай, сама будешь

Ветошь, сволочь,

Душу тебе разъест

Кислота, щелочь,

К Сергию иди, у него проси помощь".

Думает она нощь, идет к нему днесь,

Дай мне, просит, работы здесь,

Хлеба немного есть,

Где-нибудь поселиться здесь,

Между мной и ею крепкую цепь повесь,

Чтоб мы остались в городе твоем

Вдвоем.

А его приведешь - втроем.

У святого в аккуратном посаде –

Белые стены, купола, голуби.

Тот, за левым плечом, в досаде

Хмурит брови, кривит губы.

Сергий смотрит на нее из своего рая-сада –

Мол, только ее люби,

А я сделаю все, как надо.

 

***

Красавец Коля, красноярский Штирлиц,

(Но Штирлиц на экраны выйдет позже)

Играл в ДК Тасеево фашистов.

Любительский театр пятидесятых.

В альбоме – грамоты районных смотров

За образы врагов, афиши, фото.

Фуражка с высокой тульей, орлы

И черный китель.

Кирза колхозная огнем горела,

Чтоб было все, как у холеных гадов.

Акцент, наверно, добавлял на сцене.

Он достоверно изучил детали

В сорок четвертом там, на Украине.

Служил в разведке, был контужен,

Умел особенно пройти по половицам

И пятками найти все схроны.

Премирован отрезом шевиота –

Пошел к портному,

Чуть не подстрелили.

Домой вернулся – очень уж хотелось

В свою Сибирь, в тайгу, на Енисей.

В театр пошел, когда услышал Нину,

Она там пела, Нина Молодцова.

Он был актером так себе,

Но баба Шура, Штирлица увидев,

Все говорила: "Шкирля, глянь,

Ну вылитый наш Колька!"

А дочка родилась, он прям опешил:

Еще чего, зачем ему девчонка?

Уж год нет Нины, а она приходит

В каких-то запахах,

Самой за шестьдесят, а все табачный прячет,

Все курит по углам.

Не бойся, Оля, я не заругаюсь.

Прости меня.

Переверни меня.

 

***

Эти места помнят тебя малышом.

Привет, говорят, какой ты теперь большой.

Помнишь нас, стариков, улыбаются, вот хорошо.

Кто это к нам сегодня с тобой пришел?

 

Расскажи ему, просит зеленый парк,

Был я когда-то аптекарский огород,

Там есть мостик, и речка под ним течет,

А вон тир, стрелять еще помнишь как?

 

В конусы сироп заливали пахучий, свежий,

По понедельникам стригли мне заросли.

Танцплощадка, смотри, и машинки те же,

А  вот чертово колесо, извини, снесли.

 

Расскажи ему и про нас, обязательно расскажи,

Просят в библиотеке пыльные стеллажи,

Как ты до верхних полок не доставал рукой,

Прыгал еще, маленький был такой.

 

Ты нам книжку, кстати, тогда не вернул одну –

Как Стенька Разин в Волге топил княжну.

Мы не хотели ее выдавать – рано тебе еще.

Разве ты нас послушал, взял и в три дня прочел.

 

И про меня, просит на улице Кирова старый дом.

Помнишь прохладный полуподвал с окном?

Там подоконник был низко, у самой земли,

И у тигровых лилий серединки в рыжей еще пыли.

 

У меня клопы-солдатики по-прежнему за сараем,

К тополю подвешено новое колесо,

Может, пойдем, еще поиграем?

Помню, отвечаю, конечно, я помню все.

 

Вот вам приятель новый, такой сорванец – ого,

В игры его берите, меня-то теперь чего?