Скупо плакала осень
Скупо плакала осень в неполный бокал,
Прижимая к глазам тучи скорбный сатин.
"Закрываю кафе… Я за лето устал, –
Мне сказал подошедший старик-армянин.
И ещё он промолвил: "Послушай дудук,
Как страдают по близким, кого не вернуть".
Скупо плакала осень – не громко, не вслух,
А мотив бил кинжалом в озябшую грудь.
Сотрясались от плача руины души.
Так срывается с круч родниковый поток,
Превращается в сель, собирая гроши
Капель слёз дождевых в миллионный оброк.
Скупо плакала осень… Шипела листва,
Словно змеи проснулись от быстрых шагов:
"Не догонишь – ушла, круче нет волшебства,
Чем испить пресный яд предстоящих снегов".
Встать бы, стол отшвырнуть онемевшей рукой,
Смыт с которой загар злым дождём добела,
Побежать и вернуть… Змей шипящий конвой
Проводил и улёгся опять у столба.
– До свиданья, вернее, до лета, старик.
Вот тебе, дорогой, за вино и дудук.
… Скупо плакала осень – не в голос, не в крик,
Как мужчина, с любовью простившийся вдруг.
Над городом
(по мотивам картины Марка Шагала)
… а время плакало, и влагу пил песок
обычных дней, похожих друг на друга.
Летала кисть – мазок, ещё мазок…
Холст отвечал пружиняще, упруго,
Чуть смазывая тёмные года
Ворсинками шершавого пространства,
И карих глаз блестящая слюда
Лубочно попрощалась с ренессансом.
Вписав отважно кривизну земли
В наросты покосившихся избушек,
Чей скучный быт заборы берегли
Угрозами заточенных макушек,
Кисть белое вдохнула в божий храм
И алое – в кирпичный дом управы.
Палитрой местечковых серых драм
Окрасила и облака, и травы,
Обрывки туч лизнула вдалеке,
Подхваченная ветром захолустья
В небритость превратилась на щеке
Взлетевшего с любимой выше грусти.
Туда, где солнца свет – со всех сторон
И где черта осeдлости пропала…
В зелёной блузе, в кофте цвета волн –
Парят влюблённо на холсте Шагала.
Картиной, песней, яркой вспышкой строк
Талант прорвётся сквозь забор испуга.
… а время плакало, и влагу пил песок.
– Мы улетим – мы долетим, подруга.
Чужие мысли
(по Г.Г. Маркесу)
На зыбкой почве памяти моей бушует сельва – пламя древомыслей
потомка неизвестных мне людей, чьи обезьяны – злобные, как
гризли, гоняют попугаев прочь с ветвей, клекочащих о птичьей
глупой жизни, коверкая испанские слова акцентом
старожилов-гуахиро. Вновь сыграна звенящая глава… Из броненосца
сделанная лира молчит – колышет кроны ветерок… "Ищи Макондо…" –
шёпот между строк, дыхание тропического зверя: "Бери копье,
мачете, Cтолп Империй, – иди, ты многорук и многоног, cто лет
рубить дорогу к океану, теряя годы в чащах цвета лжи, чтоб в
дуло посмотреть, как игуана, бесстрастно – без надежды и души".
На зыбкой почве памяти моей бушует сельва – жгут чужие мысли,
сажает лес писатель Габриэль, сплетаются побеги еле вызрев,
пускают корни яростно и зло – до боли мозговой, до глаукомы… A
кажется, что бабочки крыло касается сознанья невесомо.
Воронёнок
Он просто выпал ночью из гнезда,
Комочком перьев раздирая ветки…
Лиловая небесная мездра
Дождём сочилась, сукровицей редкой,
Прилипнув гематомой облаков
К ладошке остывающей вокзала.
А рядом, потревожив светляков,
Упавшего трава к груди прижала.
Cначала было страшно и темно:
Кричала мать, отец шумел крылами,
Пока, привычно вывернув руно,
Не прикоснулось утро рукавами,
Вернув тепло, спокойствие и свет.
Червяк исчез проворно в жёлтом клюве.
Cемейный мигом порешил совет
Кормить поочерёдно, в карауле
Cтоять, храня от алчущих клыков
И хищных лап, свою беднягу-детку.
Малышки с прилегающих дворов
Птенцу несли кто муху, кто конфетку.
Cмеялся тихо городской вокзал,
От бликов щуря вычурные окна.
А день в одёждах солнечных дрожал
Над парком, развалившимся дремотно.
Когда комками ваты облака
Прижались к ранам алого востока,
Безжалостно тяжёлая нога
Птенца в крыло ударила жестоко,
И на глазах у стихшей мелюзги
Вторично поднялась, в траву втоптала…
… Стихали долго пьяные шаги.
Гудок электро-слёзно ныл с вокзала,
Вороны, страшно каркая на смерть,
С гнезда срывали прутики пелёнок.
Сердца детей заставил отвердеть
Комочек перьев – горе-воронёнок.
"Вальс" Шопена
Белые клавиши… Чёрные клавиши…
Кончики пальцев летают – не ставишь их,
В быстром кружении пчёл, собирающих вальс
С тонких дощечек, цветов неприветливых,
Что пожелтели на белом заветренно
И поистёрлись на чёрном от маршей и сальс.
Бледной спины оголение камерно –
Великоватое платьице мамино,
В танце неспешно плывут рукава-облака.
Ты – целый мир... Звёзды, бусинки жемчуга,
Шею опутали. В жизни застенчива,
Только с Шопеном на "ты" говоришь сквозь века.
Вальс… В канделябрах – знамение-зарево,
Воск на паркете, объятья – всё заново:
Слёзы востoрга, в окошке – ухмылка Луны.
Вместе в Варшаву немыслимо канули,
Где Фредерик в моё сердце, как в рану, влил
Терпкий бальзам, исцеляющий чувство вины.
Вот же, пся крев, ловелас приубоженный...
К чёрту рояль! Пчёл холодное крошево
Стисну в руках, поцелуями скомкаю рот.
Чёрные, белые, глупые клавиши
Страстью горят, после – угли пожарища,
Снежные хлопья летающих в сумерках нот…
Йети
У него тепло в котельной. За получку, не по сдельной, –
отдежурил и бреди себе домой.
В магазине взял бутылку, намотать чего на вилку,
и, как дайвер, погрузился в выходной.
Холодок житейской стужи ущипнул разок за уши
да наткнулся на седой, колючий мех.
Неустроенность-позёмка под колени ткнула ловко,
но решила: "Рано праздновать успех".
Давит пол нога в ботинке, бьют по рюмке зубы-льдинки,
ночка-стерва навалилась на окно
негритянской полной грудью, – жизнь течёт с привычной мутью,
как вода из крана в раковины дно.
Западает выключатель, не шумит обогреватель,
в саркофаг из пыли спрятан телефон.
Вслед за соткой – хруст солений. Щель ответила гуденьем –
жулик-ветер залезает на балкон
– Где же вы, жена и дети?.. Он не дайвер – дядя-йети,
гуманоид в толчее панельных гор
У подъезда – cнег с ладошку, не найдёшь удачи крошку.
Oбронил давно, а кто-то ловкий спёр.
Может, на другой планете ждёт героя тётя-йети,
ловит взглядом каждый встречный космолёт?..
... Неoбычное – случайно, голова мечту качает,
и урчит тревожно двигатель-живот.
Руки – в перьях?! Это ж крылья! Над землёй, над снежной пылью,
над трубой, что пар, как cливки, в тучу льёт,
он несётся. Жулик-ветер подгоняет – небо третье,
небо пятое, седьмое. В звёздный лёд.
Точку ставит понедельник. На окладе он, не сдельник,
ковыляет, мешковата шкура-драп.
Разведён, потаскан трошки, – жёлтым взглядом, как у кошки,
провожает c укоризной встречных баб.
Снег
Снег был живой, вполне разумной ватой,
В которую вселился зимний джинн.
Пришли на помощь дворнику с лопатой
Ковши снегоуборочных машин.
Сгребали в кучи, вывозили в поле.
Но, торжествуя, снова падал снег,
Скрипя в ответ: "В твоей ли слабой воле
Меня пленить, наивный человек.
Назло слепым синоптикам и Глобе,
Остался мир без солнца и удач".
Внезапно "Джингл Белл" запел в сугробе
Мобильник-крошка – весел и горяч.
Cнежинки растопивший на панели
Звал громко ту, что бросила его.
Она вернулась, встала на колени
Пластмассовое сжала естество...
И замер джинн... А хриплый голос в трубке
Шептал cлова прощенья невпопад.
Поехали по городу маршрутки,
Довольные, что кончен снегопад.
