Владимир Быстров

ТЕ, КОГО МЫ ПРИРУЧИЛИ

Случилась эта история несколько лет назад, во время моей очередной командировки в Алдан. На дворе стоял еще только август, но по якутским меркам уже была глубокая осень. А осень в Якутии, скажу я вам, – красивейшее время года! Такого обилия красок я не встречал нигде, хотя поездил немало, и по бывшему Союзу, и по нынешней России. Так что ничего удивительного не было в том, что в воскресенье мои старые алданские знакомые пригласили меня съездить в лес "подышать осенью". При этом, разумеется, предполагались и шашлыки, и костер, и пение под гитару – весь набор обычного пикника.  

Вообще-то, "съездить в лес" для стоящего посредине тайги Алдана сказано слишком сильно! Мы просто выехали на двух машинах за пределы поселка и – вот он, Лес, совершенно дикий и абсолютно девственный! И удивительного в этом ничего нет. Якутская тайга – вещь чрезвычайно серьезная, чтобы человек без крайней необходимости топтался по ней грязными сапогами. Жизнь здесь сосредоточена только вдоль дорог, которых по всей Якутии наберется едва с десяток. Да и то, от поселка до поселка обычно две-три сотни километров. А влево и вправо от дороги – на тысячи километров только тайга! Алдан же стоит на АЯМе (Амуро-Якутская магистраль) почти в самом ее центре. До Сковородино – начало трассы – около 600 км, а до Якутска, где АЯМ плавно и незаметно переходит в знаменитую Колымскую трассу, – чуть меньше 500 км. Такая вот география.

Получив приглашение, я, откровенно говоря, воспринял слова "подышать осенью" как попытку состроумничать "по-городскому", показать столичному гостю, что и мы, мол, не лаптем щи хлебаем. И только в лесу понял, что никакого второго или третьего смысла в словах моих друзей не было. Да и зачем он им, простым водителям углевозов, тем более что они уже давно считали меня "своим". Это действительно было Дышание Осенью перед очень долгой и суровой зимой. Тихая и ясная погода, чистое небо, подсвеченное бледным северным солнцем, прохладный и прозрачный воздух и – абсолютная тишина, какую я встречал только в самых глухих полузаброшенных деревеньках нашей новгородской глубинки.

Народ разбрелся по лесу, нагуливая к шашлыкам аппетит. И я тоже, по понятным причинам пребывавший "без пары",  с удовольствием бродил в одиночестве по просторному и, как мне казалось, совершенно пустому осеннему лесу. "Пустому", пока, выйдя на небольшую полянку, внезапно не почувствовал, что на ней есть еще что-то живое, помимо меня. Однако отыскать "его" оказалось довольно непросто. Я долго и внимательно вглядывался в окружающие кусты и деревья и, наконец, увидел – да вот же, прямо перед моим носом на небольшой и корявой сосенке сидел крохотный бельчонок! Неудивительно, что я так долго не мог его заметить – он был совершенно такой же ярко рыжий, как и сама сосна. Стараясь получше его разглядеть, я стал тихонько подкрадываться к дереву, но бельчонок, казалось, и не думал удирать. Слегка помахивая длиннющим пушистым хвостом(никогда не думал,что у белок такие длинные и пушистые хвосты!), он внимательно следил за мной своими черными бусинками.

Так я подобрался к нему на расстояние вытянутой руки. Пару минут мы еще наблюдали друг за другом, после чего я решил, что нам обоим уже пора по свои делам, и протянул руку, чтобы спугнуть его. То, что произошло потом, заставило меня вздрогнуть от неожиданности – бельчонок быстро вскочил на мою руку, ловко пробежал по рукаву куртки и гордо уселся на моем плече! Я медленно повернул к нему голову, и он потянулся своим носом к моему, явно желая познакомиться поближе. Тут уж я совсем растерялся – дальше-то чего делать? Побродив с ним еще минут двадцать по лесу, я попытался вернуть его в "лоно природы". Осторожно снял рукой со своего плеча – бельчонок даже не вздрогнул! – и посадил снова на ту же сосну, на которой  его встретил. Но не тут-то было! Как цирковой акробат, он вновь быстро вскарабкался на мое плечо. Мы повторили это "упражнение" несколько раз, прежде чем я, наконец, понял, что так просто избавиться от него не удастся, и направился назад к своим друзьям. В глубине души я надеялся, что наша многочисленная и шумная компания спугнет его и заставит вернуться в лес. Так, с бельчонком на плече, я и вышел к машинам, где меня уже ждали.

Не стану описывать выражение лиц своих друзей. Это, как говорится, отдельно и в другом месте! Самое скромное из того, что я услышал, было: "Ну вот, уже на малолеток переключился! Ты чего, белки постарше не нашел?" Когда все немного успокоились, стали рассуждать, что же могло произойти. Наконец, один из алданцев – хороший охотник, немало промышлявший и песцом, и соболем, и куницей, – высказал наиболее здравую, по общему мнению, мысль: скорее всего, мать бельчонка погибла, а он, по причине юного возраста, принял меня если уж не за одного из своих родителей, то, по крайней мере, за какого-нибудь дальнего родственника. Мысль эта снова развеселила всех. Сразу вспомнили и рекламу орешков "Nuts", и наш старый мультфильм, где попугаю пришлось высиживать крокодилье яйцо... Смеялись все, кроме меня, поскольку бельчонок по-прежнему не отходил от меня ни на шаг. Нет, он вполне дружелюбно относился к моим спутникам, позволял брать себя на руки и даже гладить. Но тут же спрыгивал на землю, подбегал ко мне и по штанине забирался вначале на куртку, а затем и на свое родное плечо. Происходило это настолько быстро и забавно, что хохот практически не умолкал! В машине я засунул его себе за пазуху, где он вполне комфортно проспал до самого поселка.

После шашлыков, изрядного количества вполне приличной водки и песен под гитару я вернулся в гостиницу, продолжая размышлять, что же делать со своим новым другом. Так  и не придя ни к какому решению, я соорудил для него в кресле что-то вроде гнезда из второго одеяла и уложил спать. Ночью, почувствовав какое-то шевеление возле живота, я проснулся,. Откинул одеяло – так и есть! Бельчонок устроился там, где потеплее, у живота, и во сне слегка царапал меня своими крохотными коготками. Отправлять его назад в кресло было жалко. К тому же, я подозревал, что это было бы и бесполезно – наверняка он вернется к своему теплому местечку! Вот только спать было не очень удобно. Приходилось все время лежать на одном боку, чтобы ненароком не раздавить его. Когда же под утро я все-таки забыл о нем и перевернулся на другой бок, бельчонок тут же снова перелез мне под живот.

В какой-то из книг о природе (кажется, у Пришвина) я читал, что белки крайне любопытны. Проверить это утверждение на практике я смог уже на следующее утро. Пока я умывался, одевался и убирал постель, бельчонок все крутился у моих ног, ненадолго отбегая в сторону посмотреть на что-то, заинтересовавшее его. Зато приготовление яичницы едва не закончилось трагически. Стоило мне протянуть руку к раскаленной сковородке, чтобы вылить в нее разбитое яйцо, как он тут же быстро пробежал по моей вытянутой руке и "спикировал" прямо в сковородку! Я едва успел поймать его на лету, схватив буквально за кончик хвоста. Но он только недовольно пискнул и, когда я вновь потянулся к сковородке, попытался повторить свой номер. Пришлось на время приготовления яичницы запереть его в кухонном шкафчике, что ему совсем не понравилось, и он громко царапался и гремел тарелками в своей "темнице". Разделить со мной яичницу он отказался наотрез, зато с удовольствием расправился с яблоком, случайно сохранившимся в кармане куртки после вчерашних шашлыков. Позавтракав, мы вместе отправились на работу.

В конторе моего заказчика, где я устанавливал и настраивал очередной пакет бухгалтерских программ, появление моего маленького рыжего друга вызвало настоящий переполох. Вначале – громкий визг сотрудниц и попытки залезть на столы, а затем – не менее бурное умиление и желание непременно погладить "эту лапочку". "Лапочке", похоже, тоже нравилось быть в центре внимания. Бельчонок с явным удовольствием бегал по столам, переворачивал письменные принадлежности и без стеснения хватал все, что ему предлагали: яблоки, конфеты, печенье. Однако от купленных в соседней лавке грецких орехов он, к нашему удивлению, отказался. Уже значительно позже я сообразил: ну, да, конечно! Откуда в якутской тайге взяться грецким орехам? Нужно было дать ему кедровые! Но эта мысль, как обычно и бывает в таких случаях, пришла со значительным опозданием…

Спустя три дня, когда настало время возвращаться "на материк", я окончательно решил забрать бельчонка с собой. Да и действительно, не бросать же его в лесу в предзимье? Родителей он наверняка уже не найдет, к самостоятельной жизни еще не готов, ни своего дупла, ни запасов на зиму у него нет. Все это означало, что в лесу у него не было бы ни малейших шансов выжить. Логика подсказывала единственно верное решение – оставить бельчонка у себя. И как только я эту логику услышал (а для "нормального" программиста логика - как Коран для правоверного) , все сомнения сразу отпали – забираю! Оставалось только придумать, как пронести бельчонка в самолет. Но и здесь, как мне казалось, решение было весьма простым. Нужно было засунуть его во что-нибудь мягкое (в носок, например) и спрятать за пазухой. На контроле он "звенеть" бы не стал, – чай, не железный! – а в самолете, я был уверен, ни одна стюардесса даже и не подумала бы "заложить" меня командиру.

На следующее утро, еще затемно, я сложил свой командировочный "дипломат", сунул в карман куртки пару яблок и несколько конфет, предусмотрительно приготовленных сердобольными бухгалтершами для их любимой "лапочки", залил в свой "двуствольный" термос чай и кофе, и мы отправились с бельчонком на моей "семерке" домой.

Дорога домой представляла собой почти трехсоткилометровый перегон по АЯМу на юг, до поселка Чульман, откуда самолетом нужно было лететь до Москвы и далее поездом – до Старой Руссы. Бельчонка я пристроил на переднем сиденье возле пристегнутого специальной лентой термоса, расчитывая, что на мягком сиденье, да еще рядом с теплым термосом ему будет достаточно удобно и он проспит до самого Чульмана. Но, как очень скоро выяснилось, в своих расчетах я сильно ошибался. Не успели мы отъехать от Алдана и десятка километров, как бельчонок забеспокоился, спрыгнул с сиденья и принялся носиться по всему салону. А вскоре случилось то, чего я больше всего опасался – он залез мне прямо под ноги, к педалям управления. Едва не слетев с дороги, с большим трудом (он сидел прямо под педалями тормоза и газа!) я остановил машину. Деваться было некуда, и я снова засунул его себе за пазуху, поближе к животу. Бельчонок немного повертелся, устраиваясь поудобнее, и вскоре уже сладко спал. А я осторожно, чтобы не разбудить его, забрался на водительское сиденье, вновь выехал на трассу и, спустя несколько минут, совершенно о нем забыл. Так мы проехали около 70 км до заброшенного поселка дорожников Большой Немныр, а еще через 20 км доехали до Дунькиного Пупа. Здесь я должен сделать небольшое отступление и пояснить, как говорит один из моих друзей, "этимологию" этого необычного названия. 

"Дунькиным Пупом", как мне рассказали дальнобойщики, место это прозвали по имени некоей Дуньки, проживавшей в этих местах в начале 50-х. Фамилии ее никто уже давно не помнил, знали только, что была она "на поселении", то есть пользовалась относительной свободой и могла проживать в любом месте Алданского района. Вот она и выбрала это место вблизи дороги, невдалеке от лагеря политзаключенных, из которого, вероятно, и освободилась. Заняла старое охотничье зимовьё, обустроила его с каким-то минимальным, присущим только женщинам, уютом и стала "жить-поживать да гостей привечать". А гостей было немало – в этих местах "старался" не один десяток диких золотоискателей, и, собрав небольшой золотой улов, они шли к дороге в надежде уехать на Большую Землю и зажить нормальной человеческой жизнью. И здесь, у обочины дороги, их ждал Дунькин "мотель", в котором уставшие за долгий летний сезон старатели могли и поесть, и переночевать. Причем, не в грязной дырявой палатке, а теплом доме, да еще и на чистой постели. Ну и, конечно же, насладиться уже изрядно подзабытыми женскими ласками, в которых, как рассказывали старики, Дунька была весьма искусна. Плату за свои услуги она брала золотым песком, причем, строго по таксе – сколько поместится в пупочную ямку. В этом-то и была вся хитрость! Как говорят, эта часть Дунькиного тела отличалась своими необычными размерами и глубиной, и нередко очередной постоялец, отдохнув несколько дней в тепле и уюте, с пустым мешочком из-под золотого песка возвращался в свою старую дырявую палатку. Впрочем, по рассказам стариков, жадной Дунька не была и всегда могла приютить и обогреть любого путника, даже если золотого песка у того не было вовсе. За это старатели относились к ней с большим уважением и, несмотря на немалое количество накопленного ею золотишка и крайнюю дикость мест, ни разу не пытались ее ограбить. Так она "отработала" оставшийся срок ссылки, после чего убыла в неизвестном направлении вполне обеспеченной дамой. А название так и осталось.

Возле Дунькиного Пупа я сделал короткую остановку. Здесь по обе стороны дороги находился заброшенный лагерь политзаключенных, и я во время поездок в Алдан всегда останавливался здесь перекусить и выпить 50 г. "за упокой невинно убиенных". А таких, судя по всему, здесь было немало. По обе стороны трассы, вплоть до самого перевала Тит, стояли деревянные кресты, отмечавшие могилы заключенных. Видны они были и дальше, вглубь от дороги, насколько хватало взора. Некоторые из крестов были сколочены из бревен и достигали весьма внушительных размеров, до нескольких метров в высоту.

Справа от дороги, если ехать со стороны Алдана, среди чахлого кустарника виднелись полуобрушившиеся остовы барачных стен, с сохранившимися кое-где остатками зэковских "обоев" – обрывками старых газет. На противоположной стороне дороги возвышался тоже полуразрушенный административный корпус, в котором, по рассказам старожилов, находились еще и котельная с электростанцией. Двухэтажное здание административного корпуса было сложено из серого, почти черного местного песчаника и оставляло крайне мрачное впечатление. Толстые стены из крупных, грубо обработанных блоков, небольшие редкие окна, маленькие комнаты с высоченными потолками выглядели не намного привлекательнее зэковских бараков. А вокруг тянулись невысокие холмы Алданского нагорья, с редкими вкраплениями скальных выступов. Все это покрывали заросли багульника, рододендронов и чахлого из-за сурового климата кедрового стланника.

Отец одного из моих алданских знакомых провел в этом лагере 12 лет и рассказывал, как их туда доставляли.  В битве на Курской дуге его танк был подбит, а сам он получил страшное осколочное ранение спины. В бане, куда они меня пригласили, я видел следы этого ранения. На месте раздробленной осколком правой лопатки даже спустя много лет оставалась глубокая впадина, затянутая неровно сросшимся мясом. Выбравшись из горящего танка, в полубессознательном состоянии он оказался на вражеской территории. Как он рассказывал, немцы обнаружили его практически сразу и даже хотели пристрелить, но затем засмеялись и, показав жестами, что он скоро и сам подохнет, ушли. Сутки спустя наши войска перешли в наступление, и вскоре появились санитары и вынесли его с поля боя. После нескольких месяцев, проведенных в госпиталях, его комиссовали вчистую и отправили домой, на Урал. А в 1947 году арестовали по обвинению в "измене Родине путем перехода на сторону врага". Бумажку с этим обвинением мне тоже показали. Дела тогда рассматривались быстро, и вскоре он уже шел пешком по этапу от станции Сковородино на Немныр. Шли зимой, в 40-градусные морозы, в легких зэковских курточках. Больше всего его поразило тогда, что и охранники тоже шли рядом с ними по той же дороге! Некоторые, вероятно, старшие по званию, ехали верхом на лошадях, но основная часть их прошла весь этот путь вместе с заключенными. До лагеря дошли, разумеется, не все. В том числе и охранники. Отсидев "от звонка до звонка", он остался "на поселении" в небольшом поселке угольщиков Якокут, расположенном  в 40 км от Алдана. Позже к нему переехали с Урала  жена с сыном.

Как я уже говорил, в этом месте я всегда делал небольшой привал. Так и на этот раз, я остановил машину на обочине, хлебнул из фляги пару глотков коньяка, мысленно помянув всех, оставшихся лежать в этой земле, запил коньяк кофе из термоса и вылез наружу размять затекшие ноги. Затем, решив, что и бельчонку было бы полезно размяться, достал его из-за пазухи и выпустил на землю. Бельчонок тут же скрылся в зарослях рододендронов, только рыжий хвост мелькнул среди их листьев. "Ну, вот и все", – подумал я, – дружба закончилась!" И с некоторым даже облегчением открыл дверку машины, собираясь снова сесть за руль. Но тут из кустов, с высоко задранным, словно парус, хвостом выскочил мой маленький попутчик и быстро подбежал к машине. "Что, брат, испугался?" – спросил я и впустил беглеца внутрь. Затем, дав ему еще несколько минут побегать по салону, снова засунул его за пазуху, и мы продолжили наш путь.

В Чульман мы приехали ближе к обеду. Здесь надо сказать, что в Чульмане у меня была собственная однокомнатная квартира. Купил я ее в 94-м году, когда все спешили уехать с "северов", а жилье продавалось фактически за бесценок. Некоторые просто бросали все нажитое имущество, лишь бы успеть улететь "на материк", пока цены на авиабилеты не стали и вовсе недостижимыми. Тогда я и купил эту квартиру на втором этаже двухэтажного 8-квартирного брусового дома всего за 4 миллиона "неденоминированных" рублей, или, переводя на более понятный язык, за $941 по тогдашнему курсу. В эту стоимость, помимо самой квартиры, состоявшей из 17-метровой комнаты, небольшой кухоньки и совмещенного санузла с сидячей ванной, входили еще мягкий уголок, узкий платяной шкаф и журнальный столик. А на кухне, кроме стандартной 4-конфорочной электроплиты, был еще и холодильник "Саратов", размером с крупную тумбочку. Впоследствии я добавил ко всему этому богатству портативный цветной телевизор "Электрон", и моя командировочная обитель уже ничем не уступала стандартному гостиничному номеру. А если учесть, что от нее до аэропорта было всего 15 минут пешком, то это было поистине царское жилье.

В квартире все было в том порядке, в каком я ее оставил, уезжая в Алдан. В шкафчике на кухне, как обычно, лежали пачка чая, банка "Нескафе" и пакет ванильных сухарей – такой, своего рода, НЗ. Кроме того, были еще сахар, соль, кое-какие крупы и бутылка растительного масла. В комнате на подоконнике маячили поставленные на попа два рулона бумаги для факса, а на столе лежала предусмотрительно оставленная початая пачка "Норд Стара". Окинув взглядом свои припасы, я понял, что в магазин все же придется идти. До самолета на Москву оставались еще почти сутки, и следовало позаботиться об обеде, ужине, да и завтраке тоже. А заодно и о пропитании для моего спутника. Достав его из-за пазухи и посоветовав "вести себя прилично", я запер квартиру и отправился в магазин за продуктами.

Час спустя, поставив машину в арендованный мной в соседнем кооперативе гараж, я вернулся с пакетом продуктов и осторожно, чтобы бельчонок случайно не выскочил на лестничную клетку, открыл ключом дверь. В квартире было тихо. "Уснул, наверное", – подумал я и, не раздеваясь, заглянул вначале на кухню, а затем в комнату. Бельчонка нигде не было видно. Тогда я разделся и прошел на кухню. Разобрав и разложив на место продукты – что-то в шкафчик, что-то в холодильник – я вновь прошел в комнату и тихим свистом позвал своего маленького друга. Обычно он сразу отзывался на этот свист и стремглав мчался к моим ногам. Но в этот раз в квартире оставалось по-прежнему тихо. Чувствуя, как неприятно засосало под ложечкой, я стал внимательно осматривать комнату. Бельчонка я нашел не сразу. Он лежал возле окна почти под самой батареей, придавленный поперек маленького тельца рулоном факсовской бумаги. Я осторожно снял с него руллон и взял его на руки и попытался послушать сердца, подспудно понимая, что это уже ни к чему. Потом я положил его на диван, сел рядом и просидел так, пока за окном окончательно не стемнело. Тогда я взял пустую коробку из-под ботинок, завернул бельчонка в свою майку и положил его в коробку. Коробку я зарыл в соседнем лесочке, совсем недалеко от дома. Вернувшись домой, допил остававшийся во фляге коньяк и постарался уснуть.
Утром я улетел в Москву.

Эпилог. Этот рассказ был написан моим институтским однокашником (Киевский институт инженеров гражданской авиации, факультет автоматики и выч. техники, выпуск 1973 г.), с которым жизнь, перестройка и эмиграция разбросали нас по разные стороны океана. А недавно, благодаря восьмому чуду света – Интернету – мы с ещё тремя “ребятами” (все уже давно 6-ой десяток разменяли) нашли друг друга (слава тебе, Господи,  не через “Одноклассников”) ,  и организовалось у нас интересное поле общения, которое и сподвигло автора закончить  этот рассказ... А превратился он из "Вовки" во Владимира Ивановича Быстрова,  зам. финансового директора крупного завода в Старой Руссе, в России. Надеюсь, его трогательный рассказ произвел на вас такое же доброе впечатление, как и на меня.  Алекс Бабич