Бабушка Манечка
Поэма
Моей бабушке,
Марии Александровне Андриевской
Запах антоновки, красного дерева,
Липовый цвет усыхает в чуланчике,
Старое зеркало помнит поверия,
Смотрит глазами далекого мальчика.
Кажется: вот-вот по сумеркам комнатным,
Тень заскользит, обернется и станется
Бабушкой Маней с улыбкою солнечной,
Скажет: Приехала! Славно как, Танечка!
Засуетится на маленькой кухоньке,
Печку накормит полешком березовым,
С ней и сама раскраснеется кукольно,
Скатерть огладит ладошкою розовой,
Станет меня угощать разносолами,
Красной наливкой, которой так славилась...
Кажется... кажется... В доме так холодно...
Бабушка Маня уж год, как преставилась.
Домик под снос. Забирайте, что глянется.
Старая мебель из красного дерева,
В бархате черном - томик Евангелия,
В древней балетке - ее рукоделие,
Старое зеркало смотрит испуганно,
Вынесешь к свету
- и все отражения,
Что проживают в нем, сразу обуглятся...
Столько годков в тишине без движения...
Стопка подзоров, простынок, наперники,
Белый рушник, ришелье не обшитое,
Крестики... два... на цепочках... нательные:
Мужа и сына.
И оба убитые...
Черный майор отражался ли в зеркале,
В темной прихожей топтавшися вороном,
Взгляд отводил ли, ломая-коверкая
Жизнь моей Манечки, счастье и молодость?
Видел ли мальчика отражение,
Белоголового и ясноглазого?
Видел... и многих... Такие "сражения"
Ночью и часто, и мальчики - разные.
Чем они кончились? Кровью невинною
Сотен младенцев, гулагами, тюрьмами,
Тройками, списками длинными-длинными,
И перегонами, и перекурами...
Сам-то расстрелян был? Сгинул ли тако же?
Ляхи твои помогли ли, спасли тебя?
А на ногах твоих теплые ль тапочки
Или босым закопали в расстрельный ряд?
Крестик и крестик... и ноты старинные...
Их ли листали озябшие пальчики?
В зале на сцене играла безвинная,
Заживо мертвая бабушка Манечка.
В кожанках люди, мороз между креслами,
Дым коромыслом, и катится, катится
Мальчик экранный в коляске да с лестницы...
Женщина - криком... а кто его хватится...
Кто его слышит и слышат ли, надо ли...
Черно-немое кино, как за стенами,
Где ублажают друг друга парадами,
С хрустом ломают суставы коленные.
Кайтесь и плачьте за папеньку Авеля
Жилами, кровию, лесоповалами...
Эти ли ноты играла неправильно
Бабушка Манечка всеми неправдами...
Выжить и выстоять, выносить сыночку,
Может так статься, что станет счастливее,
Богом хранимая мужа кровиночка,
Беглая душенька с новой фамилией.
Прячься и бойся... Глазюки пристрастные
В доме напротив, за стенкой, за пологом,
Степи казахские, ветры ужасные,
Горы уральские, холодно-голодно,
Кружево-крошево, тонкие ножницы...
- Мама, спасибо, дай Бог тебе, нянечка,
Что научили так много хорошему:
Быть, рукодельничать... Выжила Манечка...
Косы седые упрятав под шляпкою,
День через день по серебряной ложечке
С грустью носила на рынок и плакала:
Память же, прошлое... Боже мой, Божечка...
Замуж не вышла... Мужчины безликие
Не заслонили любимого Васечку...
Только не кончены войны великие,
Только не прожиты... Бедная Манечка...
Там ли кто милостив, здесь ли... неведомо
Кто пожалел ее плечи и пальчики.
Птицы со звездами, птицы железные
Крылья чинили у старшего мальчика.
Младшего: баского, юного, слабого,
Как военком говорил: малокровного...
Всякого брали. Глумилась над бабами
Стерва-война с ненасытной утробою...
Олово-олово, ставшее крестиком,
Ты не расплавилось в жерле сражения,
Выжил сыночек и вот уж невестится.
Женщин дождавшихся воображение
Только последней волною накатится.
И захлестнет не убитых в сражениях
Мальчиков в форме и девочек в платьицах,
Смертных тиранов пищеварение...
Что там написано в свитке
иудином
Ночь не спала, все гадала на Библии:
Сын воротится ли, будет-не сбудется...
Крестик из олова только и выдали...
Плакала молча, но горе - вне времени.
Сына отпела над вечною книгою,
Убереженной от партии Ленина.
Слезы ее только ночи и видели...
Если б не время
- хмельное, победное,
-
Где бы мы были и что бы мы делали...
Не родились бы, наверное, бедные
(Женщины нас незамужние делали).
Праздником - внуки на узенькой улице
В доме с комодом из красного дерева.
Бабушка шила, вязала и гулила,
До девяноста
годочков добегала...
Старенький домик, Российская улица,
Печка с плитою на маленькой кухоньке.
Бабушка Маня внучонком любуется:
Вырастил, Господи, умница-умница...
Все мы любимы, обшиты, обласканы -
Внуки и правнуки бабушки Манечки -
Взглядом ли, пряником, песней ли, сказкою,
Просто вниманием и пониманием...
В запахи яблок и красного дерева,
в липовый дух, что пылится в чуланчике,
Не возвратиться.... Но верится... верится:
Рядом со мной моя бабушка Манечка...
Сплю ли - все снится, гуляю ли по лесу -
Рядышком бродит со старенькой палочкой
Юная девочка с русыми косами,
Милая, вечная бабушка Манечка....
Ржев. Весна сорок третьего…
Поэма
Есть имена и есть такие даты –
Они нетленной сущности полны.
Мы в буднях перед ними виноваты,-
Не замолить по праздникам вины.
И славословья музыкою громкой
Не заглушить их памяти святой.
И в наших будут жить они потомках,
Что, может, нас оставят за чертой.
А.Твардовский.
Факты
Сражение за Ржевско-Вяземский плацдарм было
самым кровопролитным не только в последней мировой войне, но и
вообще в истории человечества. Участник военных сражений маршал
Советского Союза В. Г. Куликов назвал
ориентировочную цифру общих потерь Красной Армии
на Ржевской дуге в период с января 1942 по март 1943 года 2
миллиона 60 тысяч человек. Сорок две братские могилы находятся
на территории Ржева и района. По данным
Ржевского военкомата в них покоится прах воинов
более ста сорока стрелковых дивизий, пятидесяти отдельных
стрелковых бригад, пятидесяти танковых бригад. Уходя из Ржева,
фашисты 1 марта согнали в Покровскую
старообрядческую церковь почти все оставшееся в
живых население города - 248 человек: женщин, стариков и детей;
заперли железные двери и заминировали церковь. Пригоняли сюда
семьями. Тех, кто отказывался или не мог дойти до церкви, фашисты расстреливали.
До Великой Отечественной войны население города
составляло 56 тыс. человек. В результате боевых действий в
1941–1943 годах за 17 месяцев оккупации Ржев был разрушен до
основания. Из 20 тыс. человек,
оказавшихся в оккупации, в день освобождения - 3
марта 1943 года - осталось 150, вместе с районом - 362.
Весна 1943
Весна сорок третьего в Ржеве не пахла травою и
хмелем,
Не красилась акварелью зеленой травы и цветов,
Не пела веселой капелью, а только глядела…
глядела
И сделалась старой и серой, и плакала тихо: За
что?
И ночью ветрами скулила над морем солдатских
могилок,
И звезды ночами гасила, ходила дышать в облака,
От запаха тлена лишилась и чувства, и мощи, и
силы,
Она торопилась, спешила, а здесь не до счастья
пока...
А здесь
– лишь могилы… могилы… Весна у светила
просила:
О, Господи, дай же им силы, согрей их, надежду
верни…
Ночами луною светила, покуда земля хоронила
Погибших
– любимых и милых, и эти бесовские дни.
Под каждым кусточком, под каждой березкой
Весной сорок третьего
– только погосты...
Ах, сколько же крови и сколько же боли,
И воли к победе, и горькой неволи...
От Ржева – направо, от Ржева – налево
Окопы… окопы… и снег черно-серый,
От выжженных сел ничего не осталось,
Ни даже какая-то самая малость.
Убиты деревни, что с городом рядом,
Убиты пожарами, градом снарядов,
Раздавлены танками, вражьей пехотой,
Опутаны сетью окопов и дзотов,
Колючка и мины в четыре ряда…
Под минами город и Волги вода…
В слезинке ребенка, застывшей на щечке
–
Голодном, холодном, убитом комочке,
В солдате, упавшем во Ржевском окопе,
В солдате, погибшем в поганом болоте,
На подступах Ржеву, на волжской земле,
В печальном и русском таком журавле,
Покинувшем, плача, родные места,
Во взорванных немцами Ржевских мостах,
В мальчишках–девчонках шестнадцати лет,
Отправленных в рабство на тысячи бед
–
Во всем…навсегда… и на все времена
Останется памятью эта весна…
За что? По оврагам, полям и дорогам,
Что черная туча – со свастикой погань,
С крестами на шеях, без Бога в душе.
- Ужели ты, Господи, с ними уже…
Ужели не слышишь, как рвутся снаряды,
Как жгут нашу землю фашистские гады,
Ужели ты демонов любишь, Господь…
Мы
– дети твои, твоя кровь, твоя плоть…
Наверное, эти слова иль такие
Шептали в потемках и Бога просили
Невинные матери, малые дети…
Минуты
– как пули, минуты
– как плети,
Часы ожидания смерти
– страшнее,
Когда перед вами на белом алеет
Кровь мальчика, деда его и бабули
–
Несчастных, погибших от вражеской пули.
Вы
– знали их, жили вчера по-соседству…
У деда – веселое доброе сердце,
У мальчика были глаза голубые…
И эти глазищи
– сегодня убили!
Да! Эти глаза не увидят войны…
И пятой своей…только пятой весны!
Не будет уже пирога к дню рождения,
Не будет игрушек, освобождения,
Не будет ни школы, ни юных апрелей
И даже не будет могилки отдельной.
Его похоронят с бабулей и дедом,
С погибшим солдатом, с погибшим соседом,
С танкистом сгоревшим, с погибшим комбатом,
Что город спасали от фрицев проклятых,
Что горькое право свое заслужили:
Остаться опознанным в братской могиле…
А сколькие в проклятой этой войне
Остались лежать без могил в тишине…
Часы ожидания
– смерти страшнее…
Под крышею церкви, где небо синеет,
С зловещими справа, с идущими слева,
Под шепот холодного мокрого снега,
Под взрывы снарядов, под слезы детей,
Биенье усталых сердец матерей...
Часы ожидания
– смерти страшней…
С холодным дыханьем во Ржеве весна.
На правом, на левом
– гадюка–война.
Под крышею церкви, где Бог и порог,
От сотен дыханий
– под купол парок.
От лучика света, что в дальнем оконце,
Надежда на жизнь, на весну и на солнце.
Надежда, разбитая на осколки,
На двести с лихвою, тревожных и колких,
Под сердцем у каждого пленника в теле:
Ах, только бы ангелы наши успели!
Дойти… долететь… доползти…
О, Господи
– Боже, прости!
Освобождение
Через сожженные кварталы Ржева,
Сквозь городские минные поля,
По мостовым, от крови порыжелым,
По улицам, где вздыбилась земля,
В промокших тяжеленных маскхалатах,
Меняя души на разрывы мин,
Тяжелой поступью уставшего солдата
Шел командир и ангелы за ним...
А Ржев молчал… Ни радостного крика,
Ни возгласа, ни детского лица,
Лишь от пожаров всполохи и блики
И снег… и дым… и нет ему конца....
Молчит убитый Ржев, горят дома,
А в старой церкви
– третий день зима...
А в старой церкви
– двести с лишним душ…
И к ним на помощь ангелы идут…..
В тот мартовский освобожденный день
Никто не вышел ангелам навстречу.
Над картой местности они склоняли плечи:
Где город… Вот же он, крестом помечен…
Где город Ржев? Где жители его...
Печные трубы... больше никого...
Но есть приказ : Дойти, найти, спасти!
Да разве мы воюем по приказу?
Мой друг, однополчанин, побратим!
Зачем приказ нам, чтоб добить заразу!
За город Ржев, за мертвые дома…
Запомни, брат, на перекрестках трупы.
И плачет черной копотью зима,
И мертвый воробей, случайный, глупый...
И мины… мины… Злобствовал фашист!
И площадь перед старою церквушкой,
И мертвый мальчик, словно на подушке
Головкою к одной из них приник,
Как будто спит....
Снег
И падал снег… Обычный снег, простой.
Он шел на Ржев надолго, на постой.
Он шел и шел, он белый был тот снег,
И каждый–каждый ржевский человек,
Кто выжил в этом адовом огне,
Конечно, думал: Белый…чистый… мне…
И каждый-каждый ржевский человек
С надеждою глядел на этот снег,
Ведь это только снег, а не налет…
Так пусть идет… идет… идет… идет…
Пусть падает на волосы и лица,
На страхи детские, испитые до дна,
Пусть Родину, поруганную фрицем,
Засыплет снегом ранняя весна.
Засыплет все, что взорвано, убито,
Что никогда уже не возвратить,
Засыплет поле боя Ржевской битвы,
Чтоб косточки солдатские омыть…
Ведь он – чистейший, этот снег простой,
Не смешанный ни с пеплом, ни с золой…
Память
Есть святыня в селигерских землях:
Родничок, что бьет из под земли.
Рядом
– монастырская деревня,
Храм, часовня и
"окно" Земли.
В тихом месте старого болотца
Родничок нашел себе тропу
И журчит, и тихой песней льется,
Дальний свой прокладывая путь.
Набираясь мощи, силы, стати
От небес, снегов и облаков,
Ручеек, рекой широкой ставший,
Будет зваться Волгою-рекой.
Был и будет! Навсегда. Навечно.
Как и первый на пути его
Город Ржев, встречающий сердечно
Волгу – мать российских городов.
Город мой, в котором не бывала,
Но, поскольку русская душой,
Плакала, когда о нем читала,
И, поскольку русская, – он мой.
Город-птица, заживо сожженный
За семнадцать месяцев войны,
Город слез, беды и похоронок,
Каждой третьей плачущей вдовы.
Город первой почты, первой пары
"Ржевских чаек" - милых голубей
Вновь отстроен, вновь его качает
Волжская вода, как колыбель.
Есть легенда:
князь Владимир Псковский,
Каждый раз, когда грозит беда,
На своем коне на берег волжский
Во дозор выходит, и тогда
–
Враг бежит от города, надолго
Зарекаясь
ржевских берегов,
И опять спокойно катит Волга
Вдоль российских сел и городов.
Если ночь тиха, прозрачна в Ржеве,
Значит: спи спокойно, волжский край,
Колыбель финифти,
"дымки", гжели,
Соловьиный русский милый рай…
От автора:
Я к тем, кто в креслах голову задрав
Пред ветераном, тружеником тыла,
Солдатом, кого смерть недокосила,
Перед вдовой, что не имеет прав
На ваши льготы и чиновью ласку,
На теплый дом, бесплатный проездной,
На быль, что стать могла бы славной сказкой,
Будь они
– вашим папой иль родней:
Остановите стрелки на часах…
Не только в день, когда по разнарядке
Кладете вы венки на обелиск,
А в день, когда старик, не очень
"гладкий",
Что воевал, а клянчить не привык,
Придет к вам в кабинет… А лучше сами
Его найдите в списках чуть живых,
А если ваше сердце – стылый камень,
Часы остановите в тот же миг…
Я к тем, кто нынче, голову задрав,
Рукой махнул в приветствии фашистском:
Остановите стрелки на часах,
Покуда мы зачитываем списки
Погибших, угнанных на смерть и смерть,
Сожженных, преданных, непогребенных,
Всех, кто от пули не страшился лечь,
Сынов своей страны непокоренной.
Остановите стрелки на часах
Своих, пока зачитываем списки!
Не суйтесь к нам... Мы обратим вас в прах!
Вам не уйти тихонько, по-английски...
