СИБИРЬ МОЕЙ ПАМЯТИ

Стоп, стоп, стоп! Песни, стоп!
Что вы, право, все всполошились…

Прошу вас, займите свои ниши во времени, нет, лучше выровняйтесь по содержанию…правда, по содержанию вы все про любовь…ну хотя бы не перемещайтесь. Мы с вами повязаны, мы вместе теперь – история…Прошу вас…

…не говорю тебе “прости”,
ведь я не то, чтобы сбежал.
Я просто крикнул “отпусти”,
и руку во время разжал…

Мои часы остановились в полдень, когда поезд Новосибирск-Москва отошел от перрона.

Навсегда в голове осталось так, как сложилось к этому моменту. И все, что было в моем городе потом – простреливаемые гулкие улицы, спрессованный страх подъездов, зарешетчатые двери квартир, все ожидаемый, но, слава Богу, несостоявшийся повальный голод – все это было уже не со мной.

Маленькая собачонка сверху на тележке с чемоданами и рулоном с картинами, таможенник, общупывающий швы на моей одежде, лицо дочери по ту сторону ограждений, груз прожитых лет – это все, что я вывезла из своего города и уложила затем в мозаику прощания в международном  московском аэропорту Шереметьево.

Еще не сомкнулся мой земной круг. Еще есть время вспоминать. Воспоминания порой так живы, что, похоже, я снова проживаю уже прожитую однажды жизнь, и мои часы снова останавливаются на том мгновении, когда поезд отошел от перрона.

Кибернетика
Нет, неправильно мы живем. Мы живем неправильно. Вот, оказывается, кибернетика – это не лженаука, как мы привыкли думать, а настоящая наука об управлении системами, любыми системами – от макро до микро, об управлении человеком как системой. У человека-системы есть вход, выход, всякие возмущающие воздействия, обратные связи. Конечно, не все так просто, как может показаться, но хоть какая-то основа появляется. Если взять интеллект человека как параметр и измерять его,  то следующим шагом можно создать усилитель интеллекта, представляешь? Создать человеческими руками усилитель человеческого интеллекта, включить его в систему  с соответствующими обратными связями, и вот, пожалуйста тебе, гений. Представляешь?

Жаль, что гениев не надо много. Много гениев – это опасно. А ты знаешь, может, потому официально и запрещали кибернетику…запрещать-то запрещали…но законов ее никто не отменял. Более того, ими пользовались. Только вместо усилителя интеллекта вживляли ослабитель. И вместо гениев получались мы – выращенные по требованию вождей… Тебе не страшно? Мне как-то не по себе… Из меня вырастили то, что требовалось кому-то…не Богу, нет…какому-то начальнику…и даже не начальнику лично, а всей управляющей системе в целом. Пусть мы – жертвы, но и начальники, причем, заметь, любого уровня начальники – тоже жертвы…собака сожрала свой хвост.       

Это наш закон людской…

Это наш закон людской,
а не детская считалка,
если выбрал голубой,
синего не взять, а жалко…

-  Лапушка моя, мне надо на работу. Я сегодня отведу тебя в садик к другим детям, ты будешь там не очень долго, а потом я за тобой приду, мы пойдем домой, сделаем что-нибудь вкусненькое и у нас будет праздник. Хорошо? А теперь пойдем.

-  Я не хочу, мамочка. Я не хочу.
-  Но мне надо на работу, а тебе в садик. Там много ребят, игрушек. Ты будешь играть… там и твои любимые качельки есть. Пойдем, уже пора.
-  Я не хочу, - плачет мой малыш, совсем не понимая, почему ему вдруг надо в садик.
- Ну хочешь, я сделаю тебе твое “муляля”?

Муляля – это бутылка с молоком на длинной рассосанной соске, которая хоть и вышла уже из каждодневного употребления, но все еще пользуется нашей общей затянувшейся любовью.

- Нет, не хочу, - не идет на компромисс дочка. Ей три года - на компромиссы она не идет.

Я уговариваю ее, уговариваю, потом хватаю дочь и тащу в этот треклятый садик, очередь в который мы ждали около года. Она привычно замолкает на моих руках, убаюканная надеждой на лучшее.
Через несколько часов я забираю ее там, где и оставила – на высоком порожке oбщей комнаты, заполненной искалеченными игрушками и кричащими детьми. Она падает мне в руки, вся в слезах, в изнеможении и в твердой уверенности, что завоевала себе это право. К ночи у нее начинается корь.

Впрочем, этот удержи…

Впрочем, этот удержи.
У иных такая малость -
был, да только улетел,
ниточка в руках осталась.

Я медленно хожу вдоль перрона, прижимая к груди маленький сверточек с полуторамесячной дочкой. Куда-то спешат электрички, люди, машины, время бежит. А сверточек все корчится, корчится – дочка болеет. Ко мне пристраиваются трое или четверо парней.

-  Вот, говорила тебе мамка, не гуляй с кем попадя. Не гуляй – в подоле принесешь.
-  Вот, не послушалась мамку, пеняй на себя…
-  Девушка, а кто там у тебя? Мальчик или девочка?
-  Да девочка, девочка. От страстной любви только девочки родятся.
-  Наверное, вся в мамочку…
-  Мамочка, ну где же ты? Пошли скорей! Папа сказал, сейчас наш поезд, - выпаливает, подбегая, моя раскрасневшаяся четырехлетняя.

Я поворачиваюсь и иду сквозь замерший строй навстречу своему семейству, вооруженному тазами, самоваром, кастрюлями, коробками, зонтами. Мы переезжаем в деревню, где сняли на лето комнату.

Физики – лирики
Если человек со всеми своими заморочками – единая система, то должно быть что-то, нечто, какая-то единая субстанция, которая присутствует и в человеке, и в его окружении. Как сила у Ньютона…или энергия у Эйнштейна… И знаешь какая?

Информация! Просто…информация. Не материальный и самый что ни на есть материальный сигнал. В социальных процессах это вообще однозначно. Вот нам изо дня в день говорят, сколько чугуна, стали, гвоздей приходится на “душу населения”, и мы научаемся чувствовать себя  сильными в этой броне из гвоздей. А что, например, жратвы не хватает – не говорят, и нам начинает казаться, что ее совсем не мало и даже стыдно думать, будто ее мало.
И не надо спорить, кому принадлежит будущий мир – физикам или лирикам. Вчера чуть не до драки дошло в Академгородке прямо в Университете в Большой аудитории – не могли договориться, кто лучше. Да никто не лучше. И те, и другие работают с информацией. И те, и другие придумывают форму или коды, как ее передавать. Вот коды у физиков и лириков только и отличаются. И все. Только форма передачи информации. Ну и адреса, соответственно, разные. Физики стучатся в наш разум, а лирики – в сердца.
Может, и существует способ объединить эти адреса…сердечный разум или разумное сердце…не знаю. У Блока в его “Двенадцати” объединял он, объединял, и получился Иисус в венчике из роз в рядах погромщиков…в смысле, революционеров… 

Как далеко остались те… 

Как далеко остались те,
кого любил, кого простил.
Я помню вас. Вы помните,
вы помните, я с вами был.

Да, да, вы правы – в тайге по утрам туман. Я знаю, он пахнет хвоей, грибами и обещаниями. И вечный снег в горах. А на перекатах – пляшущее дробленое солнце, и пойманый кусочек от него в твоей руке, с которой стекает теперь сразу пять полных солнц.
Вы правы, правы, тридцать лет – это возраст свершений. Это вершина, с которой так ясно видно вокруг – вершины, вершины, сколько хватает глаз – одни вершины.
И нам по тридцать. И многое еще впереди, хотя что-то уже заставляет  оглянуться. Но все еще можно исправить, еще есть время, еще уйма времени.

Пойте, барды, пожалуйста, пойте!
Позвольте нам плакать и любить, смеяться и любить, верить, верить и любить!
А потом, все вместе, начнем спускаться, каждый шаг осторожненько…
Ах, как длинна, как коротка дорога…

Математическая лингвистика
- Самое интересное, что 2х2 это совсем не 4. Это 100. Да и 2 это 10.

Нет, нет, не возмущайтесь, пожалуйста. Дело в том, что до сих пор вы были знакомы только с одной системой счета. Она совсем не плохая. Но существуют  другие. Двоичная, например.
За окном, оказывается, по двоичной системе работает весеннее сибирское солнце: да – значит капель и дурманящий запах талого снега, нет – значит зима и дороги, как хоккейные катки. Да, да, да, и капель, и весна, и  прекрасно, что 2х2 это 100.

А еще прекраснее, что по той же системе мотается сердце симпатичного поэта Евтушенко “между городом “да” и городом “нет””. И совсем уж замечательно, что обычная фраза  всякого языка – это не только фраза, а еще и дерево, и оно ветвится и порождает в качестве плодов новые слова. И недалеко то время, когда недавно появившиеся электронно-вычислительные машины будут сочинять стихи, и тогда фраза Хлебникова: “ Пинь,пинь, пинь! тарарахнул зинзивер. О лебедиво. О озари“ – наполнится смыслом, пока очень глубоко скрытым в ее структуре.

- Девушка, вы, вы, у окошка. Вы явно отвлеклись от содержания лекции. Кстати, оцените мое высказывание, адресованное вам, в двоичной системе – оно истинно или ложно?

…маленький ежик

…маленький ежик
лежал и посвистывал
дырочкой в правом боку…

Наконец наступает та блаженная минута, когда пора укладывать спать младшую. Второй день, как мы ходим в детский сад, и обе еще не привыкли к новому режиму. Она затихает сразу, готовая слушать сказку на ночь.
Но в голове у меня такая тяжелая пустота, что даже виски втягиваются внутрь. Мыслям ворочаться негде, и я начинаю то, что не требует от меня никаких усилий, что принадлежит мне даже больше, чем мое меняющееся лицо. Это мое внутреннее лицо.

“Жили-были старик со старухой у самого синего моря…приплыла к нему рыбка, спросила: “ Чего тебе надобно, старче?”...”Иди с Богом, будет твоей старухе новое корыто”…Приходит старик к своей старухе, глядь, а у нее новое корыто…Пуще прежнего бранит его старуха”…

-    Мама, какое слово ты сказала?
-    Какое слово?
-    Сейчас ты сказала слово…
-    Корыто…бранит…старуха…
-    Нет, другое…
-     Глядь…
-     Да, это. Не говори его. Это очень плохое слово.

… я леплю из пластилина

…я леплю из пластилина, 
пластилин нежней, чем глина…
Я леплю из пластелина,
приговариваю так:
если кукла выйдет плохо,
назову ее… бедняжка…

-  А я сегодня самое отличное сочинение написала! Вот!
-  Да что ты говоришь! Покажи, пожалуйста…

Дочка с замедленной торжественностью вытаскивает из портфеля свою аккуратненькую тетрадочку.

“План сказки об Иванушке-дурачке”

1.      Решение царя женить сыновей:

а/   старшего на боярыне,
б/   среднего на купчихе,
в/   младшего на лягушке.

 2.      Приказы царя:

 а/   спечь хлеба,
 б/   выткать ковры,
 в/   придти на пир.

3.      Сожжение лягушкиной шкуры.

Она следит за мной очень ревниво. “Ты где читаешь? Здесь? А теперь здесь?” И что-то чутко заподозрив, опережает: “Учительница сказала, что мое – лучше всех!” – и этим освобождает меня от объяснений.
Да и нет у меня никаких  объяснений. Ну как объяснить, что события здесь развиваются , как я понимаю, в трех логиках - классической, житейской и сказочной.  Иванушка-дурачок, например, по классической логике - дурак, по житейской – нормальный парень, а по сказочной – царевич.

                -  Да, очень хорошее сочинение, доча. 

Пражская весна

Понимаешь, тут такая штука…через Сибирь проезжает “высокий гость” из-за “бугра” и хочет, чтобы его познакомили с каким-нибудь руским интересным молодым человеком…ну там - ученым, писателем… Ты очень подходишь – едва за двадцать пять перевалило -  уже диссертацию защитил, правда, еврей, но может это даже и к лучшему: вот, мол, евреев не зажимаем.  И от политики ты далеко, как от луны, я имею в виду текущую политику, понимаешь?...и не фарцовщик…

Он был очень откровенен, этот гэбэшник. И то, мог же он в кои веки расслабиться с собеседником – ровней по возрасту, который, похоже, в их дела до наивного не посвещен, да и “настучать” никому не в состоянии…по причине своей интеллигентной  мягкотелости…

- Ну вот и сговорились. Мы придем к тебе в субботу. Скажи супруге, пусть организует что-нибудь поприличнее, сибирское что-нибудь – грибочки жареные-маринованные, селедочку там, водочку…

В субботу в дом пришел Зигмунд Ганзелка, один из самых популярных людей того времени, автор книги “Африка грез и дeйствительности”, социолог, этнограф, чех. Он выпил стопку водки, закусил грибком, потом повернулся к пианино, стоявшему тут же, впритык к обеденному столу, и погрузился вместе с хозяином в дебри джаза, в эти сладкие дебри джаза. Гэбэшник как-то погрустнел – про джаз никаких указаний не поступало, а проявлять инициативу он не спешил. Он пил и закусывал, пил и закусывал, пока эти двое не показались ему вполне “ в кондиции”. “А что, мужики, Европа-то не в нашу сторону гребет? Вые…ывается, что-ли?”

- Что он сказал?- спросил гость, вдруг не понимая русского.
- Да так, ничего особенного…, - сконфузился, как красная девушка, хозяин.
- Нет, ты ему разъясни, разъясни, - куражливо настаивал офицер, явно желая направить разговор в русло.
- А вот и чаек поспел и пирожок с яблоками, - бабушка внесла в комнату пирог и пузатый чайник с пахучей травной заваркой.

 Гэбэшник крякнул, выпил стопку, тут же снова налил, выпил и откинулся на мягкую спинку дивана. Разговор не завязался. Те двое опять повернулись к пианино.

- Спасибо, друг. Теперь я знаю, что в этой огромной стране у меня есть друг.
- Здесь много, очень много друзей. Хотите, я Вас познакомлю…
-  Здесь много, очень много …солдат, - тихо сказал гость.

В его большой, гордо посаженной голове вызревала Пражская весна., до поры надежно спрятанная от чужого глаза. Офицер, похоже, не заметил в этой встрече ничего такого, о чем следовало бы упомянуть в рапорте особо. Хозяин, вообще, не заметил ничего. И только бабушка, стоя у разоренного послеобеденного стола, выразительно сказала: “Очень видный мужчина”.

Словно с видом чудака…

Словно с видом чудака
с верхней лестничной площадки,
крадучись, играя в прятки,
сходит небо с чердака…

- Так-так-так, которая же здесь девочка Лена? Эта? Или эта? Нет, эта?
Дед Мороз сразу повел себя  как-то не по правилам, во всяком случае не так, как в сказках: ус у него отклеился, мочалка вместо бороды, привязанная  веревочкой  вокруг подбородка и затылка, сбилась вверх  и висела соплей, шапка-ушанка развернулась так, что ухо свисало спереди и закрывало глаз, белые простыни, в которые он был обернут, как в кокон, начали разматываться по мере того, как он входил в роль. Вертясь белым вихрем по комнате, он старался кого-нибудь схватить. Но младшая так испугалась, что залезла под тахту, а старшую остановило лишь то, что дед Мороз спрашивает именно ее, но идти к нему в руки ей не хотелось. Только бабушка хохотала, когда Мороз ее общупывал, а потом у нее выпала челюсть.

Ситуация выходила из-под контроля. Но кто же знал, что дед так разыграется?
Наряжая его из подручных средств прямо в подъезде перед входной дверью в квартиру, я просила только занести в дом подарки. Мне казалось, что в подарках от деда Мороза есть что-то космическое.

- А кто это был? – спросила младшая, все еще лежа под тахтой.
- Дедушка Мороз, - ответила бабушка.
- Мамочка, а почему подарки в нашей наволочке, а не в красном мешке? – наконец подходя к подаркам, спросила старшая. 

Самодеятельный Театр сатиры
Еще никого нет на сцене, еще полумрак в зале, еще только первые звуки рояля поплыли из-за кулис и в раздумье повисли в воздухе, как капли грибного дождя, еще пробегают рысцой желающие попытать удачу и найти свободное местечко, но действо уже началось, и праздник пришел.
О великие безымянные лицедеи прошлого, для кого театральный костюм – своя одежда, улица – сцена, и только лицо скрыто под толстым слоем краски, потому что многолики человеческие страсти.
О самодеятельные артисты, великие безымянные лицедеи настоящего, для кого своя одежда – театральный костюм, сцена – любые подмостки, и даже лицо не скрыто под краской, потому что общечеловеческие страсти потеряли свое персональное лицо.
Мы все, как один…один, как все: “Mы капли, мы каплем. На землю. На камни…”

                                        Готово!

                                                   По местам!

                                                                  Занавес!

Выступает участник  конкурса “Космосэстрада” – молодежный сводный ансамбль-унисон лесостепной полосы.

Куплет.      Лунные просторы, дальние планеты, прямо перед нами
                   Млечный путь лежит.
                   Едут новоселы в грузовых ракетах, песни распевают –
                   аж земля дрожит.

Припев.     Ох ты, ох мы: и я, и он! В космос собрался весь район.
                   В небо возьмем с собою комбайны, сеялки и трактора.
                   Ох вы, хлеба высокие! Ох вы, неба далекие!
                   Здравствуй, простор широкий! Тебя осваивать давно пора!                                                                                                                    

Куплет.      Мы на трактор сядем. Мы Луну распашем с лицевой
                   и оборотной стороны.
                   Закрома засыпем урожаем нашим.
                   Приезжайте, девки, в гости на блины!

Припев.

Хвала вам, лицедеи эпох!
Рухнули великие города, подточенные историей.
Пыль забвения покрыла останки людных государств.

Бескрайняя Сибирь раскололась на бесчисленные НИИ, щедро оснащенные отбывшими свои тюремные сроки специалистами-лишенцами. 
Лишь театры нетленны, и неистребимо живет в человеке любовь к разглядыванию себя в зеркале.       

…приходите, приходите…

…приходите, приходите,
приходите же гурьбою,
как осенний листопад…

Чреватое переменами катилось время. Эти перемены варились в нашей кухне хрущевского образца, как и в тысячах других, переделанных в палаты представителей или в  какие-то другие, не менее представительные конторы.
Очередной представитель, заткнутый между раковиной и холодильником, вещал об очередном вечном, о тайной войне во Въетнаме где-то на краю карты, о солдатах-крестоносцах и солдатах-поденщиках. Наш багровый Афган еще только зарождался вместе с нашими младшенькими.
Я готовила еду, практически, не передвигаясь и без труда достигая всего необходимого. Остальные, число которых трудно определялось, плотно располагались за столом или под ним и представляли собой тех, к кому, собственно, обращались и для кого готовили.
Среди них были дети. Иногда кто-то спохватывался и просил оратора обходить острые для детского уха моменты. Но это, как правило, имело обратный успех, и очень скоро  дети стали значительно образованнее  родителей в вопросах прав и политики.
Только собака, слушая голоса, не вникала в суть. У нее было свое законное место – на порожке, хвостом кухню, мордой наружу, чтобы никто не мог заподозрить ее в ожидании лакомого кусочка, но и не обошел невзначай, при случае. 

  …и дружно дворняги…     

…и дружно дворняги
вывешивали языки,
не злые, узкие
мокрые флаги собачьи…

-  Ах ты, моя вонючечка,  только ты один меня понимаешь…только ты жалеешь…

Это старшая, очередной раз сильно обиженная, сидит в обнимку с собакой в совмещенном ванне-туалете, запершись на все замки. Слушать ее нет никаких сил, и собака начинает потихоньку подвывать, а я – царапаться в дверь для выяснения отношений.
Вильнув извинительно хвостом в приоткрытых дверях, пес спешит к младшей – партнеру по играм. Они могут часами, обходясь без травм, всласть возиться на полу.
Разве что игра в догоняшки, и не дома, а на улице, где-нибудь в лесу, в поле – там, где от одного воздуха дуреешь,  так вот только догоняшки возбуждают пса, и он хватает бегущего за задницу. А спрашивается, за что его еще хватать?
С  мужем пес делит трудности трусцы, бегая по малолюдному парку круг за кругом, круг за кругом, путаясь в запазах мочи, цветов и винного духа.
Ко мне у него вся гамма чувств – от любви до заискивания, от злости до самоуничижения. Он лижет мне руку, наказующую и тяжелую,  будто просит прощения за то, что расстраивает меня своими глупостями.
При всей любви к дому, его давит тяжесть семьи. Он ищет чего-то простого и понятного. Его влечет туда, где прекрасным разноцветьем переливается помойка. Вот она, совсем рядом, одна на целый квартал, до краев наполненная витаминами, запахами и свободой…                   

Виноградную косточку…

Виноградную косточку в теплую землю зарою,
и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву,
и друзей созову, на любовь свою песню настрою,
а иначе зачем на земле этой вечной живу.

 Летний вечер исправно менял декорации. Он уже убрал задник с расцвеченным закатным небом, заменив его на легкое марево прошедшего жаркого дня, и держал наготове речную пахучую свежесть ночи. На прибрежном песке живописно лежало обкатанное водой голое бревно. На нем сидела с гитарой моя двенадцатилетняя дочь и пела, придерживая большим пальцем босой ноги бумажку с текстом. На песке прямо перед ней расположилось несколько молчаливых слушателей.
Песня повторилась раз, другой, третий. Тяжелеющая темнота неслышно прикрыла лист с текстом. Молча не двигались слушатели, лишь иногда коротко взмахивая руками, чтобы отогнать особо надоедливых комаров.
Песня казалась ключом к этому вечеру, как драма Медеи к черным афинским ночам. У каждого момента есть свой логический ключ. Но из их связки, позвякивающей на поясе у Природы, только Артисту дано знать подходящий.      

Джаз

- Патрис Лумумба! Не приставайте к Марии Ульяновой!
- Не приставай к Марии Ульяновой!
- Чалься к пристани!
- Патрис Лумумба! Прямо к пристани!

Весь белый и новенький речной теплоход топтался вхолостую около другого такого же теплохода и вдруг развернулся, сверкнул крутым боком и пошел к фарватеру. На пристани еще что-то покричали по матюгальнику и замолчали, перейдя, наверное, на радиосвязь.
Теплоход был вполне самодостаточен не в пример тому, чье имя он носил. Тот все время чего-то требовал, ему все время чего-то нехватало для счастья, а  этому хватало всего: в кладовом отсеке стояли сверху донизу ящики  водки и шампанского, коробки с копченой колбасой, печеньем, шоколадом, лежали неправдоподобно пузатые круги “советского” и “российского” сыра.
На просторах сибирской реки гуляло профсоюзное начальство. Вместо цыган на теплоход взяли джаз. Еще вчера это было наказуемо, а сегодня – допустимо, хотя еще и не поощряемо. Поэтому и взяли джаз на теплоход, чтобы без лишних свидетелей приобщиться к культуре.
Джаз играл... Соло трубы сменялось контрабасом, потом плакал тенор-саксафон, потом опять труба взмывала к небу, начинающему краснеть на западе.
Фортепьяно старалось всех помирить, всех уравнять, контрабас глухо соглашался, и вдруг спохватывался ударник, как бы желая  поставить все точки над “и”.И опять труба звала взмыть над земными проблемами, туда, туда, к разливающемуся  закату, который вот-вот запалит и реку, и теплоход, и каждую душу.

-  Чуваки, вот бы нам сюда обещанного шампанского…

Из запасников Третьяковки

- Вы только представьте на минуточку ту давнюю враждебную черную ночь.

Глухо ворчит Байкал, тогда еще безымянный, потому что единственный. Ворчит как всегда, как миллионы лет до этой ночи и миллионы  лет после, не то, что недовольный своей участью, а, скорее, привлекая внимание к своей уникальной судьбе.
Беззащитные люди в холодной пещере…впрочем, это я говорю с позиций человека, испорченного цивилизацией. И пещера защищает от непогоды, и одежды на человеке еще никогда не бывало, значит, и ее отсутствие не замечалось, да и мир не казался однозначно враждебным.
Он настолько не воспринимался враждебным, что у человека возникло желание его запечатлеть, подумайте только! возникло желание отобразить мир на память не на бумаге, конечно, на скале. Вы посмотрите на изящество контура…более того, вы видите, контур меняет очертание, видите, видите – животное бежит! Трудно представить себе, но этот гений, оставивший рисунок на скале, уже тогда думал о динамике, о процессе развития…

Профессор Окладников, только что вернувшийся из поездки на Байкал, мог говорить о найденных там наскальных рисунках как угодно долго. Изящные тонкие линии рисунков кое-где растворились во времени, но лошади все еще бежали, легко дыша, прядая ушами и перепрыгивая  красные и синие квадраты Малевича, первая выставка которого после сорокалетнего перерыва была открыта в Академгородке в том же зале Дома Ученых, где профессор разместил фото наскальных рисунков.
- Кстати, обратите внимание на соседство этих художников. Анализ и синтез в искусстве, не так ли?

Beatles

-  Вы слышали Галича? А его песню “Караганда”? Дочь “ врага народа” после тюремного срока в Караганде живет там же, потому что у нее нет права на проживание в больших городах и ехать ей не к кому. Каждый месяц регулярно три вечера подряд, когда у  его “мадамы”  “месяца”, к ней приходит все тот же  тюремный  “вертухай” с красной рожей и с бутылкой.

А англо-американский ансамбль “ Beatles“ слышали? Раздобудьте где-нибудь пленочку. Очень занятно. Вы, наверное, помните русские романсы конца девятнадцатого?

Не пробуждай воспоминаний
минувших дней, минувших дней –
не возродишь былых желаний
в душе моей, в душе моей.

И на меня свой взор опасный
не устремляй…ну и так далее

Так вот, должен вам сказать, что ни романсового, ни карагандинского настроя в американской массовой культуре не наблюдалось. В девятнадцатом  американцы были заняты тем, что строили свою страну и утверждали правила общежития. В раннем двадцатом все еще боролись за сохранность этих правил. Конечно, в эти правила была включена и любовь – любовь-договор, содружество, любовь-партнерство. Далеко не у каждой пары такая любовь удавалась, и тогда это скрывалось как нечто постыдное. Впрочем, наличие любви-секса  тоже скрывалось как постыдное.
А теперь вот битлы взрывают  лицемерие отношений, студенты взрывают систему обучения, влекомые друг к другу взрывают стандарты брака: мужчины любят мужчин, девушки стыдятся своей девственности…Не стриженая, не мытая, свободная от прежних кумиров молодежь гуляет по миру, выбрав битлов себе в кумиры.

Love was such an easy
           game to play,
now I seek a place
           to hide away
yes, I believe
           in yesterday.

Кумир-то, оказывается, сражается за право тосковать по любимой.
Право тосковать…право не тосковать…

Лектор замолчал, оглядел небольшой зал кафе “Под интегралом”, посмотрел на черные ночные окна, свесил голову и стал похож на скрипичный ключ и интеграл вместе взятые. За окнами кафе, затуманенными запахами кофе и апельсинов из Морокко, и за околицей Академгородка километров сто или двести к югo-западу вольно раскинулась Караганда, бережно укутанная вечными сибирскими снегами.

Ты – мое желание

Ты – мое желание,
утро мое ты раннее,
ты и солнце жгучее
и дожди.

Всю себя измучаю,
стану я самой лучшею…

Вот и пришел ее герой. Неужели уже пришел? Время, подожди, не торопи…еще рано…ей и восемнадцати нет…
Да…ей уже почти восемнадцать.
Старшая дочь хочет любви – взаимной, целомудренно трогательной и испепеляюще страстной.
Вот и пришел ее герой. Он  шагнул к ней прямо с экрана, из обожаемого мультфильма для детей и взрослых про Бременских музыкантов, про верную дружбу, про любовь, про смешных разбойников, про глупого короля, который хотел удержать при себе взрослеющую дочь.
Герой был высокий, стройный, патлатый, гармонично светлый изнутри и  снаружи, совсем, как рисованый. Он шагнул прямо в ее раскрытое сердце,  не  успев по молодости разобраться  в том, что такое семья, и уж никак  не думал, что любовь – это необходимость поделиться друг с другом своими персональными мирами: ей – от его мира, ему – от ее.

- Ну и зачем, спрашивается, мне ее мир? Что с ним делать? Пусть бы он был даже и королевским…забот-то сколько…да и своим делиться, честно-то говоря,  тоже не хочется…

Девочка моя, мне кажется, что нет в природе той любви, которую ты ищешь. Разве что в сказке. Но даже у самых добрых волшебников свадьба – это конец сказки.

…с той поры, как было тепло… 

…с той поры, как было тепло,
много уж воды утекло…

Как хорошо петь…как хорошо…как хорошо в горах…небо – рукой подать
…мама, взгляни, тебе все эти розы…

Она, младшая моя, не хочет другого дома, новых обязанностей, своей семьи, растворения в ней. У нее хватит сил вылепить себя по своему желанию. А вот на будущего мужа сил может и не хватить.
А  если все не так,  если она ошибается? И не нужно будет его лепить – он и так будет хорош?  Неужели нет таких семей, где мужчины в меру властны и  в меру податливы, и женщины остаются прекрасными женщинами, храня детскую мечту о взаимной любви на всю жизнь? Но где эта мера, да и откуда известно, какими могли  бы быть женщины, не взвали они на себя бесконечные семейные обязанности?  А может быть, именно эти обязанности и делают женщин такими прекрасными?

- Герой, подожди, ты еще не мой герой…оставь меня…подумать…оставь меня…

Нет…ты не мой герой…прощай. Отдай мне, пожалуйста, нашего сына..
Сына я хочу взять с собой.

…пони бегает по кругу…

…пони девочек катает,
пони мальчиков катает,
пони бегает по круг
и в уме круги считает…

Пони вся такая волшебная-преволшебная, что совсем как настоящая.
Не урони нашего мальчика, пони. Он весь из таежного тумана, вечного снега вершин, солнечных всплесков на перекатах.
Пойте, барды, пожалуйста, пойте…
Позвольте ему плакать и любить, смеяться и любить, верить, верить и любить…
Вы здесь, барды? С нами в Америке? Почему так случилось, что мы с вами в Америке…
Нет, не надо. Не пойте ему своих песен, барды…своих сладко-дерзких песен о несбывшемся по ту сторону земли…К его сердцу уже дотянулись избитые дороги российского еврейства, усыпанные земной и звездной пылью…и переплелись с русским бездорожьем…В сердце американского мальчика.

…пони мальчиков катает,
пони бегает по  кругу
и в уме круги считает…