ОТПУСК

Я осторожно вытянул затёкшие ноги. Недовольно хрустнули суставы, я посмотрел, уже в который раз, на часы. Скоро начнём снижаться. Снял наушники, взглянул на пустующее соседнее кресло и закрыл глаза.

Мы не были счастливы в нашей семейной жизни. Хотя первые 8-10 лет прошли в любви, согласии и ожидании детей. К несчастью, три попытки родить оказались безуспешными для Светы. После этого что-то было утеряно. Внезапный холодок в отношениях, неожиданный интерес к другим женщинам, безразличие к отсутствию жены дома, которое раньше было непереносимо. Она – дочь своей семьи: еврейская забота о родителях, патологический страх их потерять и полное пренебрежение собственной семьёй, если с ними что-то случается.

Оформление прошло быстро. Молоденькая низкорослая мексиканка ловко окольцевала моё запястье  голубоватым пластиковым браслетом, сделав меня законным отдыхающим этого "всё включено" курорта.  Стилизованная под  бунгало незамысловатая "студия" с трудом вмещала огромную кровать – мечту молодожёнов, две лакированные прикроватные тумбочки без привычной библии, традиционного атрибута американских отелей,  и узенький столик с расписаниями, инструкциями и путеводителями. Холодный керамический пол и тревожно гудящий кондиционер, бесперебойно нагнетающий арктический воздух, довершали спартанскую обстановку.
...Карибское море одним названием может свести с ума. Я с любопытством рассматриваю неширокий песчаный берег и дно, состоящее сплошь из коралловых рифов. Они наверняка видели исторических майя, беспощадного Кортеса и его соратников, бесшабашного Лафитта и легендарного Моргана. Группа начинающих ныряльщиков в полной выкладке деловито промаршировала в сторону ожидающего их спортивного катера. Говорят, этот остров – одно из лучших мест в мире для подводных экскурсий. Нужно попробовать, я ведь свободен и принимаю решения сам.
Что, интересно, люди думают обо мне. Всё время один, ни подруги, ни друга, ни детей. Все всё замечают, одному  мне безразлично, кто с кем тусуется.
За ужином две немолодые, со вкусом одетые женщины, с любопытством  рассматривают меня, о чём-то переговариваясь. Им, наверное, интересно, сколько мне лет, почему один.

Я ещё в форме, хотя немного набрал вес. Всю жизнь занимался спортом, выступал на первенство области, республики. Там же и случились те немногие романы в моей супружеской жизни. Я не терзался угрызениями совести, всё происходило быстро, незапоминающееся и, слава богу, без последствий. Света меня никогда не ревновала, она мне доверяла, да и я, в общем, не давал повода. Она, думаю, была мне верна. Хотя...

Эти две девчонки, прогуливающиеся вдоль берега, знают, что на них смотрят, но ведут себя достойно и что-то оживлённо обсуждают. Хорошо сложены, привлекательны. Неужели созерцание молодых тел может насытить? Но я тоже смотрю, как и другие, молодые и немолодые, женатые и нет. Загадка природы, почему вид полуобнажённого женского тела на пляже не вызывает особых эмоций. Появились бы они в таком виде в общественном месте, где юбка, поднятая выше стандарта, приводит в волнение весь организм. И наоборот, стоит девушке в раздельном купальнике набросить на себя полупрозрачную накидку, как тело внезапно приобретает ярко выраженнную сексуальность.

В Союзе все жили одинаково. У нас, благодаря Светиному папе, была машина, хотя одолженные деньги вернули до копейки. В отпуск ездили вчетвером. Карпаты, Крым, иногда Прибалтика. Почти месяц каждый год. Где уж тут сравнить с одной-двумя жалкими неделями, которыми хозяин и профсоюз награждают здесь. Как ими распорядиться? Однажды были на круизе, несколько раз во Флориде. В длинные выходные иногда выезжаем в соседний штат, где природа напоминает белорусскую.
Три года назад Светин папа умер. Для них это была большая потеря, да  и у меня с ним было полное взаимопонимание. Мне трудно себе представить, что он, ветеран войны, кавалер трёх орденов, стал инициатором отъезда. Видимо, достала его “совковая” жизнь, хотя он никогда не жаловался и сталинских кошмаров не вспоминал. Пусть ему новая земля будет пухом.
После его смерти мама начала часто болеть, и Света стала бывать у неё ещё чаще. Я не обижался и не ревновал, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт.

Четырёхцветное море благосклонно приняло моё слегка обгоревшее тело. В моей прошлой жизни я, точно, не был рыбой. На воде держусь, хотя меня не оставляет мысль, что если со мной и случится когда-нибудь трагический инцидент, то он произойдёт именно в воде.
Очень пожилая американская пара, надев маски и взявшись за руки, легла на воду и наслаждается красотами подводного мира. Они и из жизни уйдут вот так, взявшись за руки. Я ловлю себя на том, что завидую им. Ну и что, это здорово, когда люди так нужны друг другу.
Круизный корабль, казалось, замер на горизонте. Отвёл взгляд – он уже в другом месте, ещё один взгляд, и лишь трубы выглядывают из-за ровной линии горизонта. Там тоже, наверное, пьют, едят, веселятся. А может, болеют, тоскуют, страдают.
Вечер быстро опускается на остров. Крупный мужчина средних лет, обняв гитару, сидит на берегу и играет только для себя. Он вёз её сюда, чтобы сыграть на закате дня, и им хорошо вдвоём.

Каждый раз, душным отпускным вечером, я вспоминаю двухнедельный отпуск в Ялте, когда мы каким-то чудом получили две путёвки в пансионат “Запорожье”. Впервые в Крыму, впервые одни, на восьмом этаже новой гостиницы. Совершенно одурев от невиданного доселе комфорта, мы после романтического ужина вернулись в номер. Я вышел покурить на балкон и замер. Знойный воздух пропитан  запахами неведомых южных растений и шашлычным ароматом. Внизу, на танцплощадке, окружённой высоченными кипарисами, оркестр играл старое танго. Маленькие фигурки танцующих почти не двигались в полумраке. Я был в полузабытьи. Вообще, всю жизнь питаю слабость к “ретро”, будь то музыка, кинофильмы или чьи-то воспоминания. Наш интимный вечер плавно перешёл в интимную ночь, которую не забудем ни я, ни Света.

В последнее время она стала бывать дома реже и реже, проводя много времени с постоянно болеющей матерью. Она оставалась у неё ночевать, порой проводя там несколько дней. Ей нужен был кто-то, о ком нужно заботиться. Я это понимал, по крайней мере, старался понять.

Невдалеке русскоязычные родители наставляют своих англоязычных детей, тщательно намазывая их солнцезащитным кремом. Меня всегда удивляло, как в русских семьях родители общаются с детьми. То, что они говорят на разных языках – знают все. Но как можно воспитать ребёнка в наших традициях, когда базовые элементы культуры он  получает в американской школе, общаясь с американскими сверстниками. Можно ли ожидать от него понимания нашего юмора, самоиронии, тех чувств и эмоций, которые свойственны нам, представителям русской культуры. Нет спора, можно и нужно дать детям хорошее образование, не дать попасть в дурные компании. Но будет ли когда-нибудь существовать между родителями и детьми тонкая нить понимания и единства мышления, на протяжении многих лет связывающая поколения одной семьи? Это – не трагедия, это – проблема, которую решают немногие.

Заканчивается третий день моего короткого отпуска. Лёгкий бриз грозит прохладой. Защитник тепла, солнечный диск, стремительно падает в темнеющую воду. Я прикрыл глаза, подсчитывая, сколько дней мне осталось провести в этом раю, полном диковинных, кем-то тщательно раскрашенных птиц. Такие птички поют на небесах, и каждому, в меру его грехов, удаётся или не удаётся их услышать. Внезапно всё смолкло. Наверное, это мои грехи не дают услышать их дивные голоса. А может, я засыпаю?
Два ангела переговариваются на нежно-каркающем французском и ставшем таким родным английском. Как они понимают друг друга?

Мы задумали эту поездку давно, готовились к ней долгие три месяца. И мне, и моей жене так хотелось начать всё сначала, пережить ту же свежесть чувств и желаний и надолго запомнить этот короткий отпуск. За неделю до отъезда Светиной маме стало хуже. Мы могли бы нанять кого-то посидеть с ней во время нашего отсутствия, но Света не захотела и переехала к ней. Правильно было бы отказаться от поездки, но я этого не сделал. Я слишком устал и надеялся на лучшее. За день до отлёта Света позвонила мне и сказала: “Поезжай один, отдохни”. Я слабо сопротивлялся, но потом согласился. В конце концов, неделя ничего не решает.

Стройная, слегка загоревшая моложавая мама поучает свою юную дочь. Я учил французский в школе, сдавал в институте, но английский его, конечно, вытеснил, хотя отдельные слова до сих пор чудом выплывают из моей загромождённой памяти. Дочь, лет 16-ти, с неохотой отвечает по- английски.
Когда мне нечего делать, я играю в “людей”. Придумываю имена окружающим, пытаюсь угадать их профессии и характеры. Эта семья явно из Канады. Мама, лет 40-45, наверное, стилист или косметолог. Уж больно чистенькая. Руки тонкие, нежные, ногти тщательно отполированы, волосы не уложены, но ухожены. Муж – бизнесмен, сидит в бассейне возле бара и выполняет годовую норму по употреблению спиртных напитков. Девочка, кажется, уже знает всё в этой жизни. Мечтает об отпуске без родителей или “оторваться” вон с тем стройным “латинос” из персонала, который обслуживает в баре и готов обслужить всех женщин этого курорта. Учиться не хочет, родителей не слушает. Ничего необычного. Мама – Франсуаза, дочь – Кэт. Всё ясно.

Сегодня день рождения моей мамы. Я люблю отмечать годовщины, даже помню день, когда мы познакомились  со Светой. Сегодня я праздную один. Начну с текилы за ужином, стыдно не выпить её в Мексике. Закончу в комнате, пивом из бара. Там, в Союзе, пил всё, что было. Здесь – то, что считаю полезным: красные вина, благородные коньяки.
За ужином поговорил со всеми: отдыхающими, официантами, снующими во всех направлениях детьми, девчонкой из регистратуры. Я молчать не умею, в душе я – профессор, мне нужна аудитория.
Тёплый безветренный вечер. Я сижу на веранде своей комнаты и тяну дрянное мексиканское пиво. Надо Свете позвонить, отметиться. Из домика напротив выпорхнула Франсуаза. Явно раздражена, села в кресло и закурила. “Bonjour, madam! Comment allez-vous?*”, – неожиданно для самого себя выпалил я. Она удивлённо взглянула в мою сторону. “Je suis Greg**”, – браво продолжал я, исчерпав на этом весь свой запас французского. Она вдруг засмеялась и негромко произнесла: “Мишель”. Сейчас выйдет из душа Клод или Марсель, и мы продолжим праздник жизни, предположил я.  “Вы можете говорить по-английски”, - сказала Мишель, убирая волосы назад. Лучше бы по-русски, подумалось мне. У меня неплохой английский, так, по крайней мере, говорят мои американские коллеги. Но разве можно им верить.
Выяснилось, что Клод из душа не выйдет, он умер пять лет назад, попав в автокатастрофу.

-  На концерт не собираетесь? -  неуверенно спросил я.
- Я бы лучше посидела здесь.
- Хотите выпить? -  сакраментальная ремарковская фраза повисла в воздухе.

 Сбегать в бар было минутным делом. Она не пропускала ни одного тоста. Меня несло.

- А где Кэт? - спросил я.
Ничуть не удивившись, она ответила:
- У Дениз своя программа.
-  До утра?  - грубо пошутил я. Она пожала хрупкими плечами.

Я, насколько мог, присмотрелся. Ничего особенного, лицо – обычное, фигура – хорошая. Но что-то есть, или смесь благородных и не очень ударила в голову? Мужчина забывает семью ещё быстрее, чем женщина родину. Приступ разговорчивости овладел мной. Я начал говорить обо всём: о поющих фонтанах во Флориде и ирригации на Гомельщине, о ситуации на Ближнем Востоке и легализации проституции, о погоде в Чикаго и смешанных браках. Она не перебивала, внимательно глядя на меня, тихо смеялась, кивала в подтверждение или удивлённо вскидывала брови. Я вдруг понял: если меня не остановить, я сделаю ей предложение. Боже, как мне нужен человек, которому я мог бы нести подобную дичь.

 -  Я, пожалуй, пойду, - отрезвила она меня.
-  Buenas noches, - блеснув испанским, буркнул я сердито и пошёл спать.

Наутро мы, не сговариваясь, пришли на завтрак в одно и то же время. Мне бы пива не помешало, но уж очень не хотелось выглядеть алкоголиком в её глазах. Теперь всё время говорила она. О проблемах воспитания детей и трудностях работы учителя, о женской ревности и пластических операциях, о человеческой терпимости и стоимости  жизни. Дениз окончательно пропала, причём, думаю, надолго. После позднего обеда мы зашли ко мне в комнату. Белоснежные лебеди, мастерски сделанные из полотенец, украшали постели. Не поддаться соблазну в этой ситуации было бы надругательством над организмом.

Я был настолько силён и неутомим, что, несколько раз заходя в душ, изумлённо рассматривал себя в зеркале. Годами сдерживаемое желание вырвалось наружу и бушевало в этой постели, окатывая нас горячими волнами неземного счастья. Она была потрясающе хороша. Я  буквально таял под её ласками, превращаясь то в маленького ребёнка, то в лютого зверя. Мы стонали так, что порой заглушали недовольное кряканье красавцев-павлинов.

К девяти вечера, почувствовав страшный голод, пошли на ужин. Улучив минутку, я  позвонил Свете - маме стало немного лучше. Стыд и раскаяние начали было терзать меня, но стоило Мишель обвить меня сзади  руками за шею, я опять улетел в никуда.”I love you so much. You are the best man in my life”, - шептала она, прикасаясь своими губами к моим раскалённым ушам.

Я вспоминаю, как Света плакала, когда в третий раз не удалось сохранить нашего ребёнка. Сколько горя было в её огромных тёмных глазах, мне так хотелось её утешить и успокоить. Я обнимал её и говорил, что мы поедем к экстрасенсу в Бразилию и что всё будет хорошо. Она вздрагивала в моих объятиях, и я понимал, как она устала. Устала надеяться и устала огорчаться.

Не помню, ели ли мы весь следующий день. Мы были заняты. Комнату не убирали. Включённый на полную громкость телевизор сообщал кому-то о войнах, выборах и ураганах.
Мы оба оказались на том этапе жизни, когда кажется, что этот роман – последний, и плоть, уставшая столько времени  бороться с разумом, освободилась, чтобы заявить о своих претензиях на счастье.
Через день Мишель улетала. Дениз нашлась, и не одна. Мать и дочь, отвернувшись друг от друга, катили свой багаж к автобусу.
"Я позвоню тебе". Я кивнул, раздумывая, каким образом смогу увидеть её опять.
Вернувшись в свою комнату, я с сожалением оглядел пустую кровать и провалился в глубокий сон.

Пришло время и мне прощаться с этим пристанищем пиратов и корсаров. Неся на лице отсутствующую улыбку, не покидающую меня с момента отъезда Мишель, я сел в автобус, затем в самолёт. Завыли моторы, отпуск закончился. Лучший отпуск в моей жизни.

Аэропорт Чикаго встретил нас привычной суетой и деловитостью. Рейсы отменялись, людей прибавлялось. Встречающие толпились у выхода из багажного отделения. Мой взгляд упал на одиноко стоящую маленькую седую женщину в чёрном. Она шагнула ко мне. Всё замерло вокруг. Губы её дрогнули. “Мама умерла ночью” - скорее выдохнула она. Я обнял её нежно и крепко. Свет померк, огромная жалость к ней и невыразимая тоска нахлынули на меня. Время на квадратных настенных часах остановило свой бег. Густой весенний дождь заливал стёкла аэропорта.

L.Kort. Апрель 2008.