подземка
Раздражаясь от жёлтого шелеста прессы,
разбиваться о станций подземный гротеск
отраженьем в стекле, отголоском немолкнущей мессы
для забытых героев, сошедших с ума поэтесс.
Машинально идти и не думать, что это
опасно,
что смертельно опасно идти в толчее по следам
за такой же, как сам, близорукой шипящей согласной,
вслед подолгу смотрящей летящим во тьму поездам.
Тосковать о любви и одним из её
алогизмов
замыкаться в гудящих пространствах твоих кольцевых,
чтоб понять лишь одно: что уже до конца своей жизни
будет память о ней на губах, как лоскут синевы.
Эскалатором вниз, эскалатором вверх
– всё едино:
это – вывихи дуг, это – детский испуг в сказке о мертвецах,
это – тёплой от крови, живое дыхание глины,
на гончарном кругу прорастающей в слепок лица.
***
На спящую улицу Гоголя
слетаются белые голуби –
кому рассказать, легко ли быть
на восемь небес расколотым?
И снова чужому городу,
вчерашнему, нелюбезному,
на восемь времён разорванный
своими клянусь болезнями
любить его речи россыпи,
любить его старость бедную,
на восемь сторон разбросанным,
любить по-собачьи преданно
сердца его, скверы, колледжи,
разрушенных храмов грамоты,
и помнить: светло, светло ли жить
на восемь надежд обманутым.
***
Город без имени – в мареве дачном,
в городе – дом, в дому –
окна с решётками, столик невзрачный
с письмами к никому,
на терпеливо-ленивой бумаге –
болиголовы слов,
тропы степные, курганы, овраги,
реки без рукавов,
мальчик с отцовским биноклем на шее,
бронзов, светловолос,
машет и машет бумажному змею,
горькое чудо слёз,
длинная нота оборванной нити,
слышная лишь ему,
ветреный вечер и свитер забытый,
ветхая даль и – в дому
алые маки усеяли стены,
сколько в них не кружи,
быт омрачит ощущенье подмены,
правдоподобной лжи
в кресле под лампой в ещё один вечер,
мошки на свет летят,
дни, как матрёшки, и в каждый всё меньше
втискиваешь себя.
сохранное
Такие дни: темнеет слишком рано
и тень легко становится окном,
как виноград, подёрнутый туманом, -
в три поцелуя выпитым вином;
и бисер слов нанизывают губы
на нить соблазна, и ручным зверьком
глядит на них идущая на убыль
луна, в зрачках лежащая ничком;
к полотнам стен приколот свет бумажный,
и на его обратной стороне
мечты свои рисует эпатажно
себя почти не помнящий Донецк.
Храни их Бог, мечты и силуэты,
как письмена ночей своих, храни,
моя любовь их тающего света
не в силах сохранить в такие дни.
переход на зимнее время
Не скорбный и нехитрый труд –
для милых гнёздышек и лежбищ
отсрочить жизнь на час, на круг,
на шаг назад, чтоб всё – как прежде,
и день воскресный, и в дому
ведут на кухню все дороги,
и память прячется в дыму
том самом, сладком, босоногом,
и доевангельским дитем
бредёт в степи, глядит закату
в глаза, горящие огнём,
рвёт волчьи ягоды и мяту,
и рвётся в дальние края,
скучая за вечерним чаем,
покуда ангелы кроят,
пока сапожники тачают…
три злости
летать во сне –
значит расти
(народная примета)
отцовская
Так мало времени, что некогда стареть,
на трёх работах убиваясь духом:
в кармане – сердце, в сердце – злости медь,
что в темноте позвякивает глухо.
Он одинок, они в нём триедины,
они его сведут, в конце концов,
туда, где холод глиняной щетиной
затянет измождённое лицо.
материнская
Обрывки сна, остатки пищи,
ребёнком сломанный покой,
а за окном всё тот же нищий
с окаменевшею рукой.
И тот же возраст на исходе,
и тот же долг в кольце табу,
и ничего не происходит
в панельном мире, как в гробу.
детская
Я – маленький, они – большие;
прямые, я – и вкривь, и вкось:
однажды встретится чужими
нам в этой жизни довелось.
Они глупей моих вопросов,
я знаю сколько дыр в ремне:
им не нужна такая особь,
я не хочу летать во сне.
кольцевой трамвай
Трамвай,
ползущий по кольцу
с отдушиной
ночлега,
похож на сонную осу,
присыпанную снегом
торчат из
сердца провода
и ржавые скрижали,
и ты не знаешь никогда –
когда оса ужалит.
Слегка
кружится голова
от непривычных звуков
привычной жизни, звук в словах
безжизнен, словно руки
у пугала –
наперекос
движеньям, где неловко
упал февраль под сталь колес
больничной остановкой,
где
переполненный трамвай
наигранно-учтиво
по мертвым колесит словам
прелестной перспективой,
смеясь и пряча черный смех,
как нищий корку хлеба,
как темень в белоснежный мех
глаза живого неба,
где сам я
двойствен, как дыра
комичного в трагизме,
где страху смерти равен страх
прожить здесь дольше жизни
хотя бы день – любой момент
возни глотая пиццей,
дерзнуть вчера не умереть
и не ожесточиться.
***
Под золотыми липами
играл скрипач с листа,
ботиночком поскрипывал
подруге верной в такт
про век и дом свой старенький,
про первую любовь,
про жёлтые фонарики
над странною судьбой,
в которой краски смазаны,
и в сломленных прямых
намного больше сказано
на пальцах их немых,
и листья дней сосчитаны,
пока с его плеча,
как дар, почти забытые
мелодии звучат…
А струн спирали тянутся,
как взгляд, за горизонт –
что и кому останется
от призрачных красот
прирученных, прокуренных,
растраченных в словах,
когда покинет улицы
скрипичная вдова,
как золотое времечко,
и по чужим рукам
пойдет калёной семечкой –
по гривне за стакан.
