(из кинофильма "Доживём до понедельника")

Когда Алёна Юрьевна была маленькой, она больше всего на свете любила субботу с воскресеньем, а меньше всего – сливочное масло.

Сливочное масло за 10 копеек

Этот бледно-жёлтый квадратик, сначала холодный и твёрдый, а к концу трапезы – растаявший и аккуратно размазанный алюминиевой ложкой по периметру тарелки; этот скучный и невзрачный сливочный комочек, который являл собою обязательную часть меню школьного завтрака, снился ей потом ещё долгие годы.

Интернат, где до четвёртого класса училась юная Алёна Юрьевна, располагался на небезызвестной Рублёвке, в то время не столь приметной московской окраине, и считался образцово-показательным среди столичных школ. Алёна Юрьевна не была сиротой – интернат был "английский", и родители строили блестящее будущее своей дочери. С понедельника по пятницу она учила неправильные глаголы и питалась неправильной пищей.

Детей, которые любят масло, можно пересчитать по пальцам. Одноклассникам Алёны Юрьевны изо дня в день приходилось придумывать новый предлог для отказа от полезного, с точки зрения учителей-воспитателей, молочного продукта. Так продолжалось до тех пор, пока в классе не появился новичок.

Мальчик был толстым, однако над ним никто не смеялся, его уважали, им гордились, его берегли как зеницу ока и лишь изредка, по особо настоятельной просьбе, одалживали другим классам. Дело в том, что новичок оказался любителем сливочного масла и поглощал его в огромных количествах. Нет, ему не было положено больше, чем другим детям, - он их таким образом выручал. В одном из младших классов спецшколы-интерната с углублённым изучением английского языка ежедневно заключались уникальные по своей сути торговые сделки: мальчику предлагался кусок масла и гривенник, а он масло в рот и монетку в карман.

Дети мальчику были чрезвычайно благодарны. Ни у кого не возникало крамольной мысли пожалеть сэкономленный за выходные на мороженом и лимонаде полтинник, так как они искренне верили, что маленький бизнесмен ненавидит масло не меньше их, но уровень благородства в его крови выше, чем уровень холестерина.

Дачники

Алёна Юрьевна выросла, окончила школу и другие учебные заведения и собралась было приступить к строительству многообещающей карьеры, но, как это нередко случается с молодыми специалистами, неожиданно встретила свою настоящую любовь, и в этой любви появились на свет замечательные дети.

"Сказки о том, что свежий воздух полезен для детского здоровья, придумали неопытные взрослые. Ребёнку полезна мама. Если её нет рядом, если она неизвестно за какими тридевятью землями в душной Москве, а ты, такой маленький, беззащитный и оттого несчастный, поглощаешь витамины в летнем выездном садике за городом, свежий воздух – вреден", − так рассуждала Алёна Юрьевна, прошедшая курс молодого бойца не только в интернате, но и в яслях-садах на пятидневке, и в детстве больше всего на свете любившая субботу с воскресеньем.

Синего цвета "корочка", свидетельствующая о высшем образовании, а также знание английского и французского языков сыграли свою роль, и в конкурсе на должность нянечки в летнем детском саду, куда удалось за относительно небольшую взятку пристроить детей, Алёна Юрьевна заняла первое место.

Её вполне устраивало нянечкино расписание: сутки через двое. Отработав смену, она имела полное право следующие 48 часов беспечно разгуливать по лесу со своими ребятишками, собирать ягоды и цветы, плести венки и дышать свежим воздухом. Когда двухдневные каникулы подходили к концу, ей приходилось подолгу объясняться со своим малютками, с рёвом взывавшими к материнской совести − как тебе, мамочка, не стыдно! – прежде чем отправить их в группы на временное воспитание. "Наверное, благодарности от детей до определённого возраста ждать бесполезно", − говорила себе Алёна Юрьевна и не сердилась на своих неблагодарных детей за их короткую память.

При этом сердце её разрывалось на мелкие кусочки. Но не оттого, что её родные крошки на сутки "осиротели", а из-за тех, с кем ей предстояло эти длинные сутки провести.

Она их всех любила, она выполняла не только обязанности нянечки, но и читала им книжки, рассказывала сказки, пела песни, укладывая спать, а сердце её продолжало разрываться, когда она видела их глаза. В синих, чёрных, зелёных, голубых и серых глазках сосредоточилась вся скорбь маленьких дачников. Они играли, прыгали, смеялись, слушали сказки, ссорились и мирились на свежем воздухе... а взгляд их постоянно возвращался в одну и ту же точку, к деревянным крашеным воротам, откуда могла появиться, но так долго, целое лето, не появлялась МАМА.

Комиссия

Через три месяца, по давно заведённому порядку, лето кончилось. Алёна Юрьевна вернулась в Москву, получила заманчивое предложение от полузабытого ею Министерства иностранных дел, где она проходила когда-то студенческую практику, однако, поразмыслив немного, решила его отклонить и ещё некоторое время поработать в садике, теперь в качестве воспитателя – до тех пор, пока дети окончательно не подрастут.

Садик был ведомственный, а потому различные проверки там случались чаще, чем в обычном районном, и медицинское освидетельствование детей проводилось по последнему слову науки.

В тот день проверяли ребячьи IQ.

− Скажите, пожалуйста, как мои однофамильцы, воспитанники Синицкие, себя проявили? – шутливым тоном и явно напрашиваясь на комплимент спросила Алёна Юрьевна Синицкая у той, что держала в руках листочки с приговорами.

Психологический работник "подачи" не приняла. С серьёзным видом порывшись в своих записях, она коротко изрекла:

− Оба недоразвитые.

И добавила:

− Родителям мы такие сведения не даём, но воспитателям − можно.

Алёна Юрьевна смалодушничала. У неё не хватило смелости признаться, что "оба недоразвитые" − её собственные дети. Зная нигилистский характер дочери, первым стихотворением которой было: "Гуси, гуси - НЕ га-га!", она примерно представляла себе спектакль, который та вполне могла разыграть перед важными тётями и дядями, но как серьёзный, покладистый полуторагодовалый сын мог не проявить себя с более выгодной стороны?!

− Ничего, − успокаивал Алёну Юрьевну вечером муж. - Как-нибудь, общими усилиями, поднимем на ноги наших дурачков.
А мама Алёны Юрьевны добавила:
− И вообще, это я виновата. Мы с Олюшкой только первую часть "Евгения Онегина" выучили в прошлые выходные, а Егорка пытался мне сравнительный анализ БМВ и Хонды растолковать, но у меня оладушки горели, я не слушала...

Каким я стану

Несмотря на неутешительные прогнозы комиссии, Олюшка, а за ней и Егорушка были приняты в ряды первоклассников, а Алёна Юрьевна, вновь немного поразмыслив и обрадовавшись собственному решению, отправилась вслед за ними, в школу.

Работалось ей легко и весело. Иногда приходилось, правда, вносить некоторые изменения в обязательную программу, но школьные власти относились к этому довольно снисходительно. В январе, вместо того, чтобы разбирать основную мысль "Ёлки в Сокольниках", Алёна Юрьевна проводила урок памяти великого барда, а завуч Леонид Абрамович, проходя по школьному коридору, храбро делал вид, что не слышит из-за закрытой двери одной из классных комнат знакомый хриплый голос, поющий для чьих-то маленьких второклашек.

Ученики Алёны Юрьевны любили писать сочинения. Каждую неделю она придумывала новую тему, зная, как не терпится её мальчишкам и девчонкам увековечить на линованной бумаге три заветных желания при наличии волшебной палочки или свои рассуждения о том, какими они станут через десять лет. Объявлялась тема очередного задания, юные сочиняльщики с энтузиазмом хватались за ручки и в течение сорока пяти минут, сопя и пыхтя, старательно выводили в тетрадках перспективы своего светлого будущего. "Я обожаю смотреть кино про индейцев, − откровенничал непоседливый Мишенька, −- поэтому через десять лет я окончу университет и стану киномехаником".

Приёмыши

Детей в школе было много, а учителей мало. Однажды Алёне Юрьевне пришлось подменять заболевшую учительницу. Таисия Петровна отсутствовала целых два месяца, и за это время Алёна Юрьевна привязалась к её второклашкам так же, как к своему классу.

− Ребята, - провозгласила Алёна Юрьевна в первый день замены. − Сегодня мы будем писать изложение. Приготовьте листочки бумаги и ручки.

Тридцать два ученика, не обменявшись ни словом, встали, собрали учебники с парт, положили их на стульчики, уселись на них своими попками и молча уставились на учителя, ожидая следующей команды.
 

− Что это вы делаете? − с любопытством спросила Алёна Юрьевна.

− А это чтобы мы не подглядывали! − жизнерадостно сообщили они хором.

Алёна Юрьевна онемела. Больше всего её поразило не то, что они сделали, а то, как они это сделали: без тени смущения, совершенно спокойно, как само собой разумеющееся, будто это обычный и естественный ритуал − убрать предмет соблазна с глаз долой, тогда уж точно останешься вне подозрений.

Обыденность их объяснения - чтобы мы не подглядывали - вызвала в душе Алёны Юрьевны бурю протеста. Придя в себя, она отменила изложение и вообще всё, что было запланировано на тот день. Пока не прозвенел звонок с последнего урока, она рассказывала маленьким зомби о самоуважении, доверии и презумпции невиновности, и они наперебой делились друг с другом историями, замешанными на чувстве человеческого достоинства. Не сразу, но всё же удалось убедить детей в том, что ей даже в голову не могла прийти мысль заранее подозревать их в списывании. А если бы даже кто-то и подглядел, − уверяла Алёна Юрьевна, хорошо помнившая своё шпаргалочное студенчество, − в этом ничего страшного нет, но человек сам бы себя наказал: все излагают свои мысли, а он списывает чужие.

К вечеру Алёна Юрьевна заболела. Не было ни кашля, ни насморка, но поднялась высоченная температура, сопровождаемая жестокой головной болью. Никто из домашних не мог ничего понять, но она знала: это реакция на утреннее потрясение. "Каких же бед можно натворить, − пылая жаром думала Алёна Юрьевна, − внушая этим пока ещё пластилиновым созданиям мысль об их потенциальной нечестности. Какие же не любящие себя личности вырастут из малышей, которых с детства научили, что не уважать себя и безосновательно подозревать других − это нормальное явление".

Школьные годы, расчетвертованные беззаботными каникулами, летели один за другим, беззубые первоклашки вырастали и в положенные сроки превращались в старшеклассников, а затем и в выпускников. Алёна Юрьевна радовалась их успехам и печалилась о тех, кому не повезло.

Иногда, тихими поздними вечерами, когда домашние мирно спали, она доставала из ящика письменного стола внушительных размеров папку, забиралась в большое мягкое кресло, закутывалась в лохматый плед и, заранее улыбаясь, принималась медленно перелистывать старенькие тетрадки с сочинениями своих школьных любимчиков. В той же папке, но в отдельном конверте, хранились приветы от Сашки, самого младшего из тех славных приёмышей, в виде красочных открыток, которые он каждый год присылал ей к 6-му июня.

"Дорогая Алёна Юрьевна!! – сквозь дремучий лес бесчисленных восклицательных знаков проглядывали неровные строчки, написанные крупным мальчишеским почерком. − Дорогая Алёна Юрьевна!! Поздравляю Вас с днём рождения Александра Сергеевича Пушкина!!!"

__________________________