Дорогие друзья! Пожалуйста, присылайте свои работы в журнал "Лексикон", и лучшие из них будут обязательно опубликованы. Благодарим тех, кто поделился  с нами своим талантом, спасибо читателям, приславшим письма в редакцию. Не существует авторов, которым не важна оценка читателя. Поэтому, пожалуйста, не забудьте прислать свой отзыв о прочитанном на электронный адрес журнала: interlx555@gmail.com. Ознакомиться с условиями Конкурса можно здесь. Всем удачи!

ВИКТОР ГРИШИН, Санкт-Петербург. Родился на Волге. Не отягощая себя учебой в местной школе, закончил восемь классов. Тяга к дальним странствиям привела  в Горьковское речное училище имени И.П.Кулибина, затем служил в ВМФ СССР. После чего: Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова. Потом - 25 лет работы на крайнем Севере. В 2006 году поклонился в пояс Полярной звезде и уехал в Санкт-Петербург. По профессии финансист. Кандидат наук, доцент.  Автор 45 научных работ. Писатель-любитель. 

____________________________________________

ВОСПРИЯТИЕ

Петербург чах под серым промозглым одеялом. Ему было холодно, неуютно.  Мерзкий сырой сквозняк норовил забраться во все потаенные складки улиц и переулков и  заставлял содрогнуться дряблыми мышцами.

Петербург давно был стар и немощен. Он просыпался с множеством болячек во всем своем бренном теле. Легче было сказать, что не болело. А тут еще погода. Набухшее сыростью небо придавило город. Залив в братском обьятии  сплелся с влагой неба, и они образовали плотный мозглую массу. Туман нахально давил прибрежную полосу  и беззастенчиво выползал на улицы. Он полз по ним, покрывая асфальт мыльной залипью. Первые этажи сьеживались от холодного тумана. Начинающиеся светиться окна напрасно взывали миру о своем пробуждении: туманное молоко плотно занавесило их. Когда всепроникающее серое месиво проникало в подмышки питерских  домов,  то город вздрагивал от холодной сырости, охватывающей его древнее тело. Туман напитывал влагой старые экземные стены домов. Штукатурка, не в силах держаться на сгнившей дранке, с шумом обрывалась вниз, обнажая коричневатую мякоть язв. Город был стар и не мог противостоять  сырости. Его пытались подлечить внешними примочками фасадов, но его старый гнилой организм был не в силах спрятать самые аляповатые пластыри. Стоящие на местах точечной застройки молодцеватые строения в панцире стекол и бетона стряхивали набухшие капли влаги и снисходительно-жалостно смотрели на зябко дрожащих ветеранов. Старикам было плохо. Туманная влага промочила их до костей. Их старые позвоночники скрипели, а колени лестниц жалобно хрустели. Некогда молодцеватые водосточные трубы уже не выглядели как лихо закушенные папироски в металлических фиксах. Под давлением времени и невзгод они поржавели и поникли, как намокшая цигарка.

Город просыпался.  Все больше мутных неярких окон светлячками расцвечивалось на серых бетонных фасадах. Плотная серо-черная биологическая масса вытекала из щелей многоэтажных домов и заполняла уличное пространство. В воздухе вольтовой дугой проскакивала напряженность. Напряженность искрила везде, среди людей,  автомашин. Трамваи отчаянными звонками взывали к совести водителей соблюдать правила дорожного движения. Но их никто не хотел слышать. Вожатые открывали двери, и толпы пассажиров, не доехавшие до нужных станций, выплескивались на проезжую часть и парализовывали и без того задохнувшееся движение. Наглые джипы, словно клонированные со своих владельцев, с обезьяньей ловкостью забирались на пешеходные тротуары и, пьяно хохоча клаксонами, ехали, расталкивая прохожих. Обьехав пробку, они, так же как и заехали, слезали на шоссе и, прощально мигнув габаритами, скрывались в сиреневой гари.

Остальная часть транспорта, которая не могла по своим физическим данным лазать по парапетам, с завистью наблюдала за джиповским обезьянником и страдала в гуще пробки, глотая дым и гарь.

Над всем этим автомобильным крошевом довлел светофор и с методичной точностью менял цвета. Зеленый, желтый, красный. Желтый, зеленый…Водители с ненавистью наблюдали за этим калейдоскопом. Никто  не гудел. Все  ждали. Пешеходы терпели брызги, летящие из-под колес. У всех была цель: выехать, вырваться, выбежать из  бензинового чада перекрестка.

Раздался противный крякающий звук. Невесть откуда взявшийся гаишный форд, нагло светя дискотечной мигалкой, грубо требовал всем податься вправо и освободить центральную часть для проезда. Куда податься, наглецов в милицейских фуражках не интересовало. «Дорогу, дорогу мушкетерам короля!» Вслед за фордом на перекресток выехали свеженамытые транспортные средства с причудливыми номерами чиновничьих и депутатских сословий. Отгородившись от дорожной скученности черными непроницаемыми стеклами, они добавляли скорость, чтобы сократить визуальный контакт с электоратом, о котором  вспоминали  раз в четыре  года. Водители обывательских авто прижимались к баранкам и, глядя в забрызганные стекла, цедили сквозь зубы: «сволочи». Тем временем чиновничье-депутатский эскорт, сопровождаемый «всенародной любовью», уносился по шоссе.

Народ, привычно ступая по снежно-бензиновому месиву, упрямо продвигался к  станции метро, тускло светящейся люминесцентными лампами. Словно муравьи сновали желтые маршрутки, подозрительно грохоча всеми движущимися и не движущимися частями. Скрежетали подагрические длинномерные автобусы, пытаясь под немыслимым углом заехать с шоссе. Двери метро, как мясорубочные ножи, дробили людские массивы и выталкивали их в вестибюль.  Метро  гигантским пылесосом засасывало человеческое месиво, чтобы подобно зубной пасте отправить его по эскалатору. Спустившись вниз, люди фаршировали вагоны поезда и ехали, ехали до заветной остановки. Сплюснутые, обалдевшие от толчеи пассажиры вытискивались на переполненный перрон и, подчиняясь всеобщей воле, обреченно вышагивали к эскалатору, ведущему вверх. Это шли люди, которые некогда помнили, что человек звучит гордо. Сейчас шло что угодно: электорат, контингент, трудовые ресурсы.  Преодолев последнее препятствие в виде крутящихся дверей, из которых половина закрыта, санкт-петербуржец выходил на поверхность города и жадно глотал терпкий, приправленный бензином воздух.

Впереди офис, как теперь модно называть любую контору различного толка. Добравшийся индивидуум размещался на  рабочем месте, придавал своему телу грушевидную форму и продавал свою рабочую силу по предлагаемым расценкам работодателя.

Сбылась мечта завсегдатаев хрущевских кухонь, когда в ночных спорах раздавался зубовный скрежет: «… у нас так…растак…А вот у них…» и - розовые сопли. Славься свободный капиталистический труд, который сделал бывшего «совка» счастливым и, главное, свободным…от всего.

От редактора: Даже не знаю, что сказать. Сомневалась, стоит ли ставить в "Лексикон" такую мрачную зарисовку. Решила - а почему, собственно, нет: у меня одно восприятие города, у кого-то другое, не так ли.