Читавшие "12 стульев" помнят, как Остап предлагал Кисе оставить на скале памятную надпись: "Ося и Киса были здесь". А тут мне попала в руки превосходная книга В. Катаняна "Прикосновение к идолам", в ней есть большая глава, посвященная Лиле Брик. И там вдруг в одном из писем Маяковского к Брикам из-за границы читаю: "Дорогие Киса и Ося!". Бог мой, оказывается, Кисой Маяковский ласково называл Лилю, а Ося – это и есть Осип Брик. "12 стульев" писались в 1929 году, еще при жизни Маяковского, и, не рискуя ошибиться, можно полагать, что Ильф и Петров иронически обыграли наверняка известные в богемных кругах формы обращения Маяковского к своим близким.
Правдоподобие этой версии подтверждается еще и тем, что... Впрочем, слово Никите Богословскому ("Что было и чего не было", 1999): "Ни для кого не секрет, что в авторе "Гаврилиады" Никифоре Ляписе Ильф и Петров вывели Маяковского, поставлявшего праздное стихотворное чтиво профсоюзным журналам. "Загадочная" Хина Члек – муза плодовитого автора – явно читалась как Лиля Брик".
Так что Воробьянинов, выходит, своей детской кличкой обязан Лиле Брик! Да и Остап, не исключено, своим именем обязан ее супругу...

2.

"Так он писал, темно и вяло"... Это Пушкин о Ленском, причем курсив Пушкина. Лидия Гинзбург заинтересовалась смыслом этого курсива и вполне правдоподобно предположила, что это не акцентирование, не смысловой нажим, а скрытая цитата из Языкова ("Как это вяло, даже тёмно, // слова, противные уму, // язык поэзии наемной // и жар, не годный ни к чему!"). Стихотворение это, как показала Гинзбург, было известно Пушкину в пору написания шестой главы "Евгения Онегина", и он мог по свежей памяти воспользоваться формулой Языкова. В отдельности термины "темно" и "вяло" в те поры употреблялись, были ходовыми, но соединение их у Языкова в некую формулу было новым, и Пушкин счел себя обязанным, заимствуя эту формулу, подчеркнуть курсивом ее цитатный характер.
В чем же мое открытие? А в том, что в знаменитом стихотворении Д. Самойлова "Вот и всё. Смежили очи гении..." мелькает та же формула, но уже безо всяких отсылок (прошло полтора века!): "Тянем, тянем слово залежалое, // Говорим и вяло, и темно...". До прочтения заметки Лидии Гинзбург мне эта строка казалась великолепной по выразительности, но, оказывается, это заимствование. Языкова Самойлов мог не помнить, но Пушкина, безусловно, знал. И не подчеркнул известность этой формулы, скорее всего, именно в силу ее уже теперь (после Пушкина) общеизвестности. Т.е. цитата как бы сама собой разумеется. К тому же, цитата не точная, слова поменялись местами.
Может быть, последнее обстоятельство – причина того, что у меня пушкинский фрагмент вовремя не всплыл в памяти, а только после того, как я наткнулся на заметку Л. Гинзбург. Тут, конечно, я его сразу вспомнил...
А у Языкова оба слова стоят в том же порядке, что и у Самойлова! Но кто бы вспомнил Языкова, если бы не Лидия Гинзбург!
И еще. Семантическое содержание обоих слов у Самойлова и у Пушкина – разное! У Пушкина "темно" – это, по контексту, "пессимистично", у Самойлова же – "непонятно" ("слова, противные уму" – у Языкова!); у Пушкина "вяло" – воспринимается как "меланхолично", у Самойлова – как "неэмоционально" ("жар, не годный ни к чему!" у Языкова!). Удивительна, однако, эта близость смыслов у Самойлова и Языкова...

3.

Вот маленький вопрос на засыпку. Как правильно: с Северянином или с Северяниным? И, главное, почему? Мне этот вопрос задал приятель, в последние годы профессионально занимающийся литературой, он вдруг засомневался. Стал перебирать: с Северяниным, с Пушкиным, с Мининым. Вроде правильно так. А почему? Если с Северяниным, то почему тогда с Валентином? С гражданином? "С гражданином Валентином Северяниным"? ""Так по жизни получилось", – любил говорить наш ректор, когда что-нибудь не мог объяснить", – сказал мой приятель.

А я, как мне кажется, нашел объяснение, почему "так по жизни получилось", и развеял его сомнения. Я отвечаю так. Правило языка, гласящее, что окончание падежа должно быть согласовано с вопросом, – верное. И на вопрос: с чем? мы отвечаем: канистра с бензином, тюбик с вазелином и т.д. И в именах собственных то же самое: с кем? с Валентином, с Устином, с Мартином. Почему же с именами – одно, а с фамилиями – другое? Я думаю, тут есть такой нюанс: русские фамилии с окончанием на "ин" (кстати, как и с окончанием на "ов", "ев") изначально возникли не как ответ на вопрос кто?, а как ответ на вопрос чей?. Иванов (сын или внук Ивана), Кузнецов (сын кузнеца) и тому подобное: Александров, Васильев, Дмитриев, Ильин, Петров, Сергеев, Плотников, Попов… им несть числа. Творительный падеж, стало быть, тут скрытно отвечает не на вопрос с кем?, а на вопрос с чьим?. И в полном согласовании с этим вопросом, говорит: с Северяниным! А вот иностранные фамилии имеют в творительном падеже окончание "ом". С Чаплином. С Кронином. С Бегином. Что вполне подтверждает мою версию. Так что язык умнее нас, он ведает, что творит!

4.

Вряд ли можно найти человека, не помнящего тургеневских слов о "великом, могучем, правдивом и свободном" русском языке. Но я не слышал, чтобы кто-то ассоциировал их с пушкинскими строками из "Песни о вещем Олеге": "Правдив и свободен их вещий язык и с волей небесною дружен". Воистину, все русские писатели вышли "из гоголевской шинели", но сам-то Гоголь вышел "из пушкинского сюртука": сюжеты самых великих произведений Гоголя: "Мертвые души" и "Ревизор" – подсказаны Пушкиным! И выходит, что именно Пушкин – наше всё! Вот и Тургенева он предвосхитил!

5.

Широко известны хрестоматийные пушкинские строки: "На свете счастья нет, а есть покой и воля". Они из стихотворения, написанного в 1834 году. Но мало кто вспомнит, что несколько раньше Пушкин – устами своего героя – утверждал нечто прямо противоположное. Вот строки из письма Онегина Татьяне: "Чужой для всех, ничем не связан, / Я думал: вольность и покой / Замена счастью. Боже мой! / Как я ошибся! Как наказан!". "Онегин" был завершен Пушкиным в 1830 году. Стало быть, за эти четыре года Пушкин дважды переменил свое мнение о такой зыбкой материи, как счастье, вернулся к тому, о чем думал еще до написания "Онегина": да, вольность и покой – замена счастью. Эти перемены лишь отражают его жизненные перипетии. Вспомним: Пушкин познакомился с Гончаровой в 1828 году, свадьба была в 1831 году, перед этим была Болдинская осень (1830). Т.е. период завершения Онегина был для Пушкина полон упоительного счастья – какие уж тут вольность и покой! Но вот в 1831 году Пушкин становится – волею государя – камер-юнкером, начинаются интриги вокруг Наталии Николаевны, в 1832 и 33 годах появляются на свет соответственно дочь Мария и сын Александр, жизнь возвращается в русло будничных забот и проблем, и в 1834 рождается вот это: "Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит – / Летят за днями дни, и каждый час уносит / Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем / Предполагаем жить... И глядь – как раз – умрем. / На свете счастья нет, но есть покой и воля. / Давно завидная мечтается мне доля – / Давно, усталый раб, замыслил я побег / В обитель дальную трудов и чистых нег". Поэт устал – и мечтает о покое, поэт чувствует свою зависимость от дворцовых условностей – и мечтает о побеге и воле: какое уж тут счастье!

Человеческая натура противоречива и изменчива. В "Воспоминаниях" Маковицкого о Л. Толстом есть замечательный эпизод. Маковицкий сказал Толстому, что он нашел у Ницше ряд противоречий. Реакция Толстого красноречива и поучительна: "Это хорошо. Это значит, что он был искренний человек".

Борис Бейнфест

© Copyright 2006 MS School ~ 8340 N. Lincoln Ave. Suite 100A Skokie, IL 60077