Бензозаправка
Он был больше, чем царь, как больше, чем царь, вахтер на входе в женское общежитие. Он работал на ведомственной бензозаправке в леспромхозе, единственной бензозаправке на всю лесную округу размером в тысячи квадратных километров. Он мог менять бензин на деньги, на спирт, на услуги. Конечно, втихую, не всенародно, чем еще больше разжигал страсти и набивал себе цену. В конце концов, он исправлял государственный недогляд, как умел, проявляя личную инициативу, которая, естественно, чего-то да стоит. Как всякий "честный" на дефиците, он стоил дорого. Его можно было понять - вдруг каким-нибудь общественным контролерам захочется его проверять, ведь им тоже придется платить.
Да что деньги - вода, пришли - ушли, впрочем, как и бензин. Смотреть, как мучается личник, пытаясь вытащить из кювета мертвую машину. Предвкушать его мольбы, заискивания, обещания. Чувствовать свою власть. Миг власти - вот истинное золото.

Любовь
Он нес ее на руках к реке на виду у всей деревни. Она хохотала, отбивалась ногами, крепко держась за его шею, а он нес ее бережно и властно, как и должен нести мужчина свою добычу. Жаркий полуденный зной звенел ее голосом. Затихли на пыльной улице играющие дети, прилипли к окошкам бабки, мгновенно вспомнив свое мимолетное давнишнее счастье. Она была влюблена и любима. Этого было так много для ее восемнадцати лет, что казалось невозможным думать о чем-то еще - о том, что он, вроде, женат, что у него, наверное, дети, что он не работает, как положено, что у него, похоже, много денег. Последнее, пожалуй, даже хорошо, хотя какая разница...
Эти вопросы, проплывающие на грани сознания, захлестывались волнами счастья. Ответы к ним упрямо всплыли через год, когда выяснилось, что он женат и у него дети, и он не работает, как положено, а занимается бизнесом, что само по себе подсудно в советских условиях, и он занимается им подпольно, хотя, по возможности, честно. Жизнь принимала другой оборот.

Стихия
Дом стоял над обрывом, от которого каждое лето рукотворное море слизывало кусок. Это воспринималось как стихия, да это и была стихия для хозяйки дома, бессильной что-либо изменить. Зеленые кусты картошки наполовину висели в воздухе, свисали над обрывом подсолнухи, послушно выворачивая за солнцем свои невинные желтые лики. Рушилось ее родовое хозяйство. Опустел дом - хозяин по пьянке замерз в своем огороде, и только по весне она его откопала. Опустел коровник - корова сломала ногу и ее забили. Замолчал ткацкий станочек, на котором она, ее мать и ее бабка ткали половички. Зарос нетоптанной муравой двор.
Дом стоял чистый и прибранный, готовый к своему последнему дню, и темные громадные руки женщины все чаще безработно успокаивались, сложенные на животе, под фартуком.

Пожар
Пламя весело плясало, заполучив в свое распоряжение деревенский магазин в старом-престаром сухом деревянном доме. Искры столбом уходили вверх. Набежавшая на огонь толпа смотрела на все это безучастно. Никто ничего не спасал, не кидался в огонь. Даже пожарники не торопились, да и воды, как обычно в таких случаях, не оказалось. Директорша магазина, сидя поодаль от огня, билась в истерике, привлекая внимание очевидцев. Никто ее не успокаивал.
Деревня задолго до всякого официального следствия знала, что магазин подожгли. Пожалуй, она задолго до пожара знала, что его не миновать. Слишком уж заметно в деревне сытое житье торговой аристократии. Вопрос был лишь в том - посадят-не посадят и кого посадят. Хотя и это не вопрос, потому что опять-таки деревня знала, что если и посадят, то не главного виновного, а скорее, вообще невиновного. Деревня, как стоголовый Шерлок Холмс, ставила себя на место происшествия и с ней происходило все то, что и должно было произойти.
Ну что еще может произойти с простым смертным, когда его соблазняют? Или он соблазняется, или нет. Скорей всего, да. В Сибири, в глуши, в снегах, да при виде импортных женских сапожек, например. Конечно, да. Поэтому где-то, может, пожар и беда, а здесь - выход.

Ветеран
Батальон оказался отрезанным от своих. К своим был только один путь - по глубокой и узкой долине. Наверху - враг. Было принято решение идти ночью, тайно. Все, что могло скрипеть, греметь, скрежетать, было привязано, обвязано, приторочено. Лошадиные копыта были обмотаны портянками. Личные пайки табака были спрятаны в дальние карманы, чтобы ненароком не закурить. Ночь была черной. Строй медленно втягивался в долину. Висела жуткая тишина. И когда ухо уже стало привыкать к ней, взорвался выстрел. Затем еще, еще - и шквал. Батальон расстреляли почти в упор сверху. Он так и не принял боя. В живых осталось человек пятнадцать-двадцать. Тот, кого я знаю, прожил потом долгую жизнь и уже сильно пожилым человеком, через сорок лет, в День Победы решил поехать на эти места. Нашел свой камень, под который упал в самом начале боя, а нападавшие сверху тела защитили его. Камень..., рядом скелеты. И тут он увидел, что скелеты везде, на земле, на камнях, везде. Вот где смерть и воронье попировали. Никто за сорок лет ни разу не помешал им. И теперь уж не помешает.

Телефон
Телефонная будка без единого окна, без единой лампочки, с дверью наперекосяк стояла рядом с почтой. Деревенская почта закрывалась в четыре. И только ниточка-телефон и привязанная к ней девушка из АТС соединяли с миром. Стены будки были на много слоев исписаны телефонными номерами, а телефон АТС был чьим-то заботливым ножичком вырезан прямо на аппарате.
Крылечко почты блестело половицами, отполированными задами ожидающих. Ждать приходилось часами. На то и чудо, чтоб его ждать. Вот уж и коровье стадо проплыло мимо, обдавая запахом молока и леса. Отбрякали подойниками хозяйки. Нарядная молодежь, лузгая семечки, собралась в клубе. Село солнце. Упал ветер.
О, телефон ожил! Ожил и сказал бесцветным женским голосом: "Ждите..."
Конечно, буду...
Понемногу загораются звезды, успешно борясь с полыхающим закатом.
Конечно, жду. Что же еще остается делать?

Храмы
Горели свечи, светили лампы, блестело золото, сияли лики. Храм забирал души и размещал их почти что в раю. И в тот самый миг, когда моя душа была почти готова лететь, мозг быстро и услужливо нарисовал картины другого храма и другой службы.
Деревенский дом стоял на отшибе, в лесочке. Подпол с огромной, тяжелой крышкой вел из комнаты в лаз, в подземный коридор, передвигаться по которому можно было только полусогнувшись. Правда, через каждые несколько метров шли расширения и приступочки, где можно было посидеть и отдохнуть. Коридор разветвлялся и тянулся на сотни метров. Кое-где стены и потолок обсыпались, и тогда приходилось ползти. С каждым шагом становилось все страшнее, все дальше от спасительной светлой дыры в полу дома, а ближе ли к чему-нибудь - неизвестно. Предполагаемого света в конце тоннеля не было. Может, для этого надо сильно верить. А может, света надо ждать не в конце этого подземного тоннеля, а в конце длинного пути в потемках, которым пробирается твоя душа. Наверное, для баптистов этот второй тоннель, тоннель для души, был намного страшнее, чем подземный - темный и холодный, в котором они, прячась от властей, проводили самые светлые часы общения со Всевышним.

Хлеб
Горбушка хлеба из деревенской пекарни была вкуснее всего на свете. Донести хлеб до дома и не отломить кусочек было просто невозможно. На этом сходились все - и деревенские, и дачники. И в этом месте они сходились - в деревенском магазинчике, где продавали мыло, соль, бижутерию и по утрам хлеб. Хотя вопрос - кто имеет право покупать хлеб: только деревенские или и дачники тоже - всегда оставался открытым. Именно этот повисший вопрос заставлял дачную пацанву сплачиваться в ожидании хлеба до неразрываемого монолита. Таким клубком их впихивали в магазинчик деревенские аборигены, когда повозка с хлебом появлялась из-за угла. Старая-престарая коняга-тяжеловоз с венозными ногами и лысой спиной так легко катила повозку, что казалось, в ней был лишь аромат только что выпеченного хлеба.
Наконец хлеб появлялся под руками продавца и, о счастье, он доставался тебе. Две булки в руки. Самое главное, чтоб никто из привилегированных не перехватил твои две булки. О горе, если глядя прямо тебе в глаза и придерживая несколько оставшихся булок, продавец говорил: "Все, хлеба нет, кончился". Значит, не повезло сегодня. Может, завтра повезет. Ты же не то что голодный, нет, ты не голодный, а просто позарез хочешь эту теплую, хрустящую, такую вкусную хлебную корку.

Маски
Деревенские дома, занесенные по крыши снегом, курились трубами. Запах смолистых дров и сладких пирогов стлался по улицам. Всполохи электромузыки, гармони, взвизги песен обещали праздник. Было светло от снега и радостно, непонятно от чего, скорей всего, от смутного ожидания счастья в новом, наступающем году.
Когда уже пробило двенадцать и правительство от имени Бога пожелало всем долго жить, дверь распахнулась, и вместе с клубами морозного воздуха в дом ввалились ряженые. В шубах, валенках и масках они были смешны до слез. Но смех оборвался, как только они сбросили маски. Под лубочными масками с надутыми щеками и глазами-дырками были такие же лица. Показалось, что это опять маски и их тоже нужно снять, и следующие, и опять, и так послойно, до предполагаемого естества.

Врач
Она изболелась и умерла дождливым августом. Кладбище было недалеко, но деревенский возница, в недавнем прошлом городской житель, не знал, где оно, и мы шли за гробом медленно и долго, по длинной дороге. Шли и шли, пока не пришли к свежевыкопанной мокрой могиле. Дождь слизывал слезы.
Поминки - обычай, который свято соблюдается, особенно в деревнях - оказались совсем не лишними. И водка, и котлеты, и блины. При всей горечи события все ели много и с аппетитом, да и еда была вкусной и жирной. И мясо, и мука, и сахар по каким-то баснословно низним расценкам были куплены в совхозном распределителе, двери которого открылись для родственников покойной лишь однажды, как ворота в сезамову сокровищницу. И почему они открылись для них, пусть даже только однажды? А для кого эти сокровища? Этого никто не знал наверное.
Да что спрашивать, хозяин - барин, кого хочет, того и отоварит. И никто ему не указ. Жалко стало ему старую женщину, проработавшую шестьдесят лет детским врачом и не заработавшую себе даже на приличные поминки, вот и дал мяса. Не пожалел бы - не дал. И никто не указ.

Дружеское участие
Промерзший за зиму деревенский нежилой дом оттаивал и плакал светлыми слезами. Влага выступала на потолке, сочилась по стенам, а печка гудела и гудела все веселее. Мы метались, чтобы успеть все приготовить к Новогоднему столу, до которого оставалось не более двух часов. И только она сидела тихо, опираясь на посох, и, глядя вроде бы в пол, видела все вокруг.
Она была в том возрасте, когда уже отгуляны все гулянья и пересижены все посиделки, и праздники стали походить на будни, а будни - на будни. Но жгучий интерес скрыто горел в ее слезящихся глазках-буравчиках. Назавтра, около шести утра, она снова появилась у дверей, уйдя двумя-тремя часами раньше. Стоило больших трудов встать и открыть дверь, но стук был такой настойчивый и громкий в немоте раннего утра, что пришлось встать. "Ну, слава Богу, живые. А то я лежу и мечтаю - такие молодые - красивые и все угорели", - и засеменила к своему дому, легко опираясь на посох.

Татьяна Мушат