Алжир
…чуть открою ширму,
жирафами украшенную…
Я родом из Алжира
пленительного,
страшного…
Меня вскормила в детстве
любезная верблюдица…
И мавр клыкастый, дерзкий
возил меня по улицам
багровым
на слонихе
морщинистой,
понурой…
И я кружился в вихре
песчаной рыжей бури…
Открою ширму шире
с бегущими жирафами…
Я вышел из Алжира
инжирного, оранжевого…
Меня поили соком
мохнатые кокосы…
И солнце,
словно око
невидимого Господа,
следило за моею
к ночи растущей тенью…
И я рыдал,
пьянея
от хохота гиены,
от стана девы,
выточенного
из древа точно чёрного,
от запаха коричных,
гвоздичных
и перчёных
небес
над старой ширмой,
жирафами украшенной…
Я был рождён Алжиром…
И умер там однажды…
* * *
...друзья заклятые мои
придут,
меня не спрашивая,
и позолоченные дни
безумствованья нашего
заполыхают вдруг,
искря
прокуренной средь просини,
сродни пожарам октября
на вернисаже осени…
И оживут на все лады,
гитаре вторя джазовой,
голубоглазые мечты,
закопанные заживо
в репродуктивной суете,
пластами под
и грудами
с годами склонных к полноте
бесстрашия да удали…
Но, как похмельная мигрень,
лукавыми намёками
из небытья
жемчужный день
за пасмурными окнами
воскреснет,
остужая кровь,
и сухожилье памяти
растренированное
вновь
растянутым останется…
Ангел Мишка Сомов
…лечу…
Под ногами –
фонтанчики пыли…
Две пули догнали…
Зачем – позабыли…
Успеть бы до камня…
От камня – к оскалу
скалы мне,
пока не
ужалит металлом…
Петляю,
но петли –
удавки на стопах…
Полметра…
Я медлю…
Сейчас,
остолопа,
прошьёт меня,
чтобы
потом не заштопать…
До камня б дотопать…
Да в скалы – галопом…
Лечу…
Надо мною –
шипящие трассы
то ноют,
то воют…
Дорожкою красной
полёт мой отмечен…
От боли я выкипел…
До камешка – вечность…
Полвздоха – до гибели…
Светило – в зените…
Глаза уж закрыл я…
Но ангел-хранитель
накрыл меня крыльями…
И принял ту мину,
что в спину мне целила,
тщедушным своим он
распластанным тельцем…
Дышу…
Но едва ли
живу я –
бессонный…
Как ангела звали?..
Сержант Мишка Сомов…
* * *
…не помнишь,
я вижу,
любимая,
как
с пригоршней
вишен
в дрожащих руках
по гулким ступеням
седого крыльца
взлетал я,
пьянея
блаженно,
лица
в слезах
по дороге
не пряча тайком,
когда на пороге
меня
босиком
встречала ты,
точно –
тиха и светла –
и денно,
и нощно
бессонно ждала…
* * *
…синеватые в лунном свете
зайцы прыгают,
и следы
лапок заячьих
злюка-ветер
слоем вытонченной слюды
замораживает с лёгким хрустом…
Баба снежная
голубым
исполинским
бросает бюстом
тень на стылые стволы рябин…
И курящий в дверном проёме
силуэт –
одинок и тих –
как добавочный ген
в геноме
неоткрытых миров ночных…
Отличие
…прими себя таким,
какой ты есть –
не в гуще
толпы бурлящей
или
в зеркальном отраженье…
Прими себя одним
единственнейшим сущим
средь жуткого обилия
обрядов да ряжений…
Прими себя другим –
неузнанным однажды
оскомину набившими
домашними вещами
и, прикасаясь к ним,
чужим,
ладонью влажной,
прими себя родившимся
с первейшими лучами
рассветными
под гимн
и гомон звонкий
птичьих
держав
и, понимая,
что жизнь небесконечна,
прими себя таким,
каким ты был в отличии
от прочих членов стаи
голодной
человечьей…
Может быть, искупая грехи…
…может быть,
искупая грехи
неподъёмные чьи-нибудь,
смертные,
кто-то мной сочиняет стихи
и, как будто бы струны,
мне нервы
пальцем дёргает, дёргает…
Иль
мною радужный был мотылёк тот,
что – распятый –
рассыпался в пыль
иль пыльцу
разноцветную, лёгкую…
Кто-то мною, что арфой,
звеня,
ублажает жующих лениво…
Что искру, высекает меня
из забытого кем-то огнива…
Кто-то мной вытворяет слова,
как из говоров варварских
в муках
возникают живые едва,
но всё ж –
членораздельные звуки…
Может быть, задыхаясь,
вопя
всеми лёгкими, фибрами,
жабрами,
кто-то мной сочиняет себя –
вдохновенного, сильного,
храброго…
Или мною был тот горностай,
что в капкан попадает внезапно
и, уж чуя охотничий лай,
отгрызает пленённую лапу?..
Страх
…казалось,
выблевал я страх
на скалах Гиндукуша…
Но страх змеёй пробрался в пах…
Под ложечку…
И в душу…
То – обжигающий,
когда
один,
под воем тошным
незримых мин
ты вникуда
ныряешь…
То - безбожный,
солёно-липкий –
прямо,
в грудь,
оторванная,
чёрная
тебе летит
кого-нибудь
нога или ручонка…
Страх самому –
ещё не жил –
сестричка моет губкой –
в ночной корячиться тиши
заштопанным обрубком…
Но поберёт меня пусть прах –
не поведу я усом –
невыносимей прочих страх –
вдруг оказаться трусом…
* * *
…в декорациях города –
неизвестно какого –
вымираю от холода
ледникового…
Цепенею под небом –
то свинцовым,
то ситцевым…
И, не спрятался где бы –
натыкаюсь на лица –
на железо-
как будто –
-бетонные надолбы,
в бутафориях сутолок
средь остриженных наголо
и посаженных,
точно
без прощения,
пожизненно,
тополей
по обочинам
въездов уличных,
выездов
из промозглого,
словно
сквозняками проколотого
неизвестно какого
чёрта
N-го
города…
Счастье
…счастлив до боли
каждою частью,
каплей любою –
рыжею мастью
облака,
встреченного
нынче на глади
озера
к вечеру…
Огненной прядью
средь русой чёлки
тихо спросившей
время
девчонки…
И – пробасившей
парой шмелиной
мимо лица, да –
пышной периной,
выстланной падом
снега
на ложе
каменной тверди –
счастлив,
как может –
только лишь смертный…
Солнце
…как заведённое
дьявольской силой,
солнце всходило
и заходило,
утр и ночей
череду
перемешивая
с обворожительным
ветром мятежным,
с неугомонными
стаями птичьими,
с клочьями облачными,
волчьими кличами…
Утр и ночей
чехарду
перекрашивая
темперой радужной,
душной гуашью
и акварельным румянцем
озвучивая
грозы далёкие,
звёзды текучие –
одушевлённое,
ангельской точно,
нежностью
и вельзевуловой мощью,
солнце всплывало
и уплывало
за буераки,
кряжи,
перевалы,
и зажигало
кленовые листья
золотом,
пурпуром,
зноем неистовым,
и сквозь ажуры паучьи просеянное
пень одинокий
кудрявою зеленью
воспламеняло игриво,
и, как бы
в россыпь бриллиантов
дрожащие капли
рос превращая,
купалось,
и после
мне улыбалось
лукаво из озера…
* * *
…как часто я ловлю на том
себя,
что разговариваю
с берёзы сорванным листом
и с маленькою тварью,
увязшей намертво в смоле
расплакавшейся ели,
с разбитой чашкой на столе,
с искрящейся капелью…
Со светлячком шепчусь,
что тьму,
одушевляет вспышками…
И удивляюсь – почему
меня никто не слышит…
* * *
…и не юлю,
и не злорадствую –
кого люблю,
того и дарствую…
Молю кого
лебяжьей песней
принять всего
меня,
как есть я…
Кого делю
лишь с небом облачным,
кого люблю
почти что обморочно –
дарю того
лазурью,
жалую
резной листвой,
звенящим жаворонком,
звездою,
вдруг
как будто выпавшей,
дрожа,
из рук
кого-то свыше,
теплом свечи,
закатом ржавым,
цветком ничьим
лиловым
жалую –
люблю кого
безумно,
слепо
и ничего
взамен не требую…
* * *
…я взял взаймы немного лет
у зим трескучих…
И одолжил на миг рассвет
у чёрной тучи…
И позаимствовал луны
сиянье матовое
исподтишка
у тишины
ночной агатовой…
И птичий щебет умыкнул
у рощ берёзовых,
и у зарниц далёких – гул
раскатов грозных…
И чьё-то тело напрокат
я взял,
не помня –
к какому времени назад
вернуть его мне…
* * *
…когда тошнит от одиночества
и – от соитий беспорядочных,
от – кофе,
дыма,
света солнечного,
и – от сердечной недостаточности…
Когда от ямбов да хореев
уж сатанеешь
и – утопленный
пустых пеонов ахинеей
и опостылевшими стопами,
стопами меряешь бесплотными
пространство призрачного вечера
в надежде
встретить хоть кого-то,
мечтая
быть хоть кем-то встреченным…
Меня никто не ждал…
…листвы и пад, и бал…
Небес то хлябь, то просинь…
Меня никто не ждал…
А я вернулся…
Осень…
И брюки, и пальто
как не по мне пошиты…
Меня не ждал никто…
А я вернулся…
Слышите –
звенит синиц семья
триолями, терцетами?..
Никто не ждал меня…
А вернулся…
Целый…
Кого так ждали – пал…
Бью,
пьяный,
кафель в ванной…
Меня никто не ждал…
А я вернулся…
Странно…
* * *
…всё обычно бывает иначе,
чем герою хотелось бы –
всхлип,
точно гром,
средь беззвучия плача,
половицы предательский скрип,
поцелуй невзначай
и не в губы,
а куда-то в волос завиток,
что с виска покатился
и грубо
поцелуя упал поперёк…
Как обычно бывают некстати –
вот почти уже уговорил –
от пирожных крошки в кровати
да и пара расправленных крыл
на лопатках…
Звонок телефона,
стыд пожаром –
откуда невесть,
под распахнутой рамой оконной –
вдохновенно звенящая жесть…
Как считаются лишними третьи,
наши
падают
тени
ничком,
и в замочную скважину ветер
вылетает тугим сквознячком…
Всё иначе бывает обычно,
чем хотелось нам, спящим –
ни свет,
ни заря –
какофонии птичьи,
кофея убежавшего след…
И похмелье любовное,
словно
отломился кусочек, сучок
сердца высушенного, полого
и занозою – в мозжечок…
* * *
…хвала ль, хула –
какая разница
тому,
дотла
кто,
как оказывается,
и пыль,
и пыл
взметая юзом,
сжигаем был
мятежной Музой?..
Тому,
кто вне
сует и злата,
наедине
бывал с закатом,
накоротке –
с ручьём певучим,
щекой к щеке –
с пушистой тучей…
Не тут,
не здесь,
дышал кто вольно
красой небес,
цветочным полем…
Какая чушь –
хвалы угодливой,
гремучей
туш
иль душ холодный
хулы
тому,
кто – не от мира
сего –
во тьму
ночную
с лирой
своей
бредёт
и колыбельную
луне поёт
и спящим елям…
Милостыня
…одной ногой –
другой, простите, нет –
я обхожу поля, леса и долы…
Я улыбаюсь солнцу…
И в ответ
мне солнце улыбается…
Подолом
мету я пыль извечную дорог…
Мне дорога до радуги дорога…
Подаст мне ветра,
верю,
Бог
глоток…
А я подам немного веры в Бога…
Да – гомон птиц…
Созревшую зарю…
И – неба клок –
в котомке –
нету сил нести…
И милостыню малую дарю
я всем, ничей по чьей
я нынче милости…
* * *
…что осталось от меня,
привезли под вечер…
Суетливая родня…
Водка, слёзы, свечи…
В небе – тучных туч галоп,
да заката зарево…
Лапы пёс кладёт на гроб –
чует, знать, хозяина…
Куст сирени заодно
с клёном да акацией
в потемневшее окно
ветками стучатся…
Занавешенное
сквозь
шва прореху мелкую –
что за странный прибыл гость?.. –
жадно смотрит зеркало…
Чуть ворочаясь,
земля
засыпает
летняя…
Что осталось от меня,
двадцатидвухлетнего?..
Две медали…
Орден – жаль,
что посмертно…
Матери
неподаренная шаль…
А сестрёнке – платьице…
Что осталось от меня?..
Ротный наш,
которого
смог недавно из огня
бронетранспортёра
перевёрнутого
всё ж
вытащить…
Гантели…
На рисунке детском – дождь
сизый акварелевый…
Кошкой сцапанный,
потом
выхоженный жаворонок…
Лыжи…
С марками альбом…
Да и всё,
пожалуй…
Цветы
…высушенные интерьерные
памятные цветы
природа не советует
ставить в одной комнате
с – живыми,
потому что у первых
чувство посмертной ревности
заставляет напрягаться
неведомо как
сохранившиеся силы
в попытке заалеть,
распуститься,
а потом
от перенапряжения
рассыпаться хрустящими лепестками,
то есть,
второй раз уже,
как не печально,
бесславно погибнуть…
А у живых
благоухающих
раскрывающихся бутонов
наблюдение
за подобными муками
своих собратьев
вызывает острую тоску
по той недолгой жизни,
которую,
как они видели,
заботливые именинники,
молодожёны
и прочие радостные люди
с упоением
перевернут головою вниз
и заживо засушат…
* * *
…давно подохли в рощах соловьи…
И дети родились…
И уж погибли…
Позволь признаться мне в твоей любви…
Пока ты спишь…
Пока шепчу –
осиплый –
слова,
которым нет названья –
лишь
одни рыданья –
как смогла ты выжить
со мной – аэродромы крыш,
взлетал с которых по ночам я –
выше,
выше…
Позволь признаться мне в твоей любви…
Ах, сколь ж раз,
поверженный,
поверьте,
тебя тянул я за уши –
в крови,
в осколках да блевотине –
из смерти
своей –
не помню,
право,
сколько раз…
На ногу – жгут…
На грудь – бинты крест-накрест…
Желток яичный старый богомаз
размешивает молча, нежно, страстно…
Моим пропахли запахом твои
ладони, сновидения, лодыжки…
Позволь признаться мне в твоей любви,
пока ты спишь…
Пока меня не слышишь…
Я знаю –
в откровеньях вскрытых вен
не очень много,
как и искр – в искренности…
Твоих обманов тлен,
моих измен
какой лопатой,
право,
можно выгрести?..
Уже подохли в рощах соловьи…
Погибли дети…
Вслед за ними – внуки…
Позволь признаться мне в твоей любви
в преддверие нечаянной разлуки…
Молю,
как окаянный –
отзови
все голоса,
что воют,
ноя,
свыше…
Позволь признаться мне в твоей любви…
Пока ты спишь…
Пока меня не слышишь…
* * *
…ах, если б знать заранее,
до старческой трухи,
что любят-то за ранние
воздушные стихи…
И до небес возносит
восторженная публика
за опусы не взрослые,
за откровенья глупые…
За слово,
не подпорченное
ни потом и ни опытом,
благоговеют молча,
здороваются шёпотом…
Эх, если б ведать раньше –
лет сто назад тому,
что становиться старше
поэту ни к чему…
Что чем мудрее ямбы,
пеоны, многоточия,
тем глубже будут ямы
подводные иль волчьи…
И чем матёрей рифмы
иль вычурней верлибры,
тем беспощадней рифы
и оплеухи гиблы…
Ох, если б раньше знать мне –
седин пушистых до,
что будут почитать и
почитывать за то
поэта –
выжил сколько
сей прозы гнусной средь
и слазил в петлю скользкую
когда,
и как посметь
подохнуть мог от ран он,
отравы, травли, краж…
Ух, если б знать заранее,
до выхода в тираж…
* * *
…и пыл не плох…
И порох сух
в пороховницах…
Но как будто
тихонько испустило дух
едва проснувшееся утро…
Едва воскресшая заря
подёрнулась свинцовым цветом,
и от хребта календаря,
влекомый первобытным ветром,
слетел апрель…
И – прочь в окно,
проворным сквозняком взметённый,
а за апрелем
заодно
неторопливо,
удивлённо
ворча на мир,
пришла гроза
и, повинуясь зову свыше,
перевернула небеса
на опрокинутые крыши…
Но жаль,
что майского дождя
стихия
истощилась прежде,
чем, утоляя жажду дня,
успела освежить надежду…
* * *
…уж, коль сжигаем ты,
что пламенем,
бессонной Музою,
иди
в потёмки тошного бесславья,
злословья гнусного среди…
Перебиваясь меж водою
и коркой чёрствою,
дари
тепла сердечного застолья
и духа буйного пиры…
Уж вдохновеньем, коль пожалован
горячим, вольным,
не ропщи,
когда возьмут тебя за жабры
однажды демоны ночи
и, в спину стукая прикладами,
как скот,
погонят на убой…
Уж, коль дана тебе награда
и мука
быть самим собой,
ступай,
не ведая смущенья,
босой по глади хладных вод,
каким бы не было теченье,
а у течения – исход…
