***
вот оно, кажется, белый шум,
пауза на ЭКГ,
время застыть сахарной
фигуркой на торте,
и пока его будут резать, ты
не шевелишься,
подожди, пожалуй, тебе еще
дадут упасть.
и ты, конечно же, упадешь –
некрасиво, неловко,
не так как в кино, когда
лежат и пустыми глазами в небо,
и камера еще делает наезд на
мертвый анфас.
нет, ты упадешь лицом вниз,
и никто, никто не оценит
рельефность скул, твердость
губ и классический профиль.
впрочем, это не фильм, и
тебе будет неважно,
как ты лежишь...
***
Грекову
уехать первым автобусом. не
оглядываться назад,
ища знакомую курточку с
капюшоном,
себя другому городу
навязать,
бродить по его улицам со
взглядом отрешенным
это ноябрь, уже не осень,
еще не зима,
время тактильного голода и
попыток сближений –
разумеется, неудачных.
ноябрь тебе ставит мат,
тебе и твоему постылому
окружению.
бог играет не в кости, а в
бисер, фенечки из него плетет,
бусины – мы, рассыплется –
ну, не вышло.
город простужен, не лечится,
много пьет,
скоро все кончится. выжди.
выжди.
***
под Новый год мучительно
хочется винограда,
пусты виноградники, снег на
десятки миль,
на красную гроздь потрачено
ползарплаты,
без летней сладости
декабрьский свет не мил.
я осенью затихаю и жду
весны,
любимым пишу стихи,
остальным – открытки,
у первой любви уже
подрастает сын,
друзья хорошо одеты и вроде
сыты.
троянцев держа в уме, не
беру даров,
читаю в трамваях, в
автобусах сочиняю,
«все кончено» говорю с
интонацией «будь здоров»,
и кофе вишневой косточкой
заедаю.
***
и вдруг стало светло посреди
января, тепло посреди минус сорок,
мы так долго ждали, так
долго боялись простого разговора,
ни к чему не обязывающего
трепа, но все же больше,
чем беседы о самом насущном,
на полном серьезе.
и ты завтра проснешься,
выйдешь из дома и не узнаешь
в толпе закутанных в теплое
горожанок
ту, что довел до
водораздела, до самого края,
показал небо и перерезал
веревку, что ее держала.
***
мы друг другу – как
пассажиры в утреннем автобусе,
локтями толкаемся, телами
соприкасаемся,
ищем клочок пространства,
чтоб во весь рост
стать с прямою спиной, с
открытым и честным взглядом,
пока автобус не остановится
там, где нужно,
мы будем рядом.
время не оставляет второго
шанса
даже шевельнуть губами – тем
паче вмешаться,
вырвать друг друга из толпы,
наедине остаться.
дайте квадратик неба, чтоб
им надышаться.
мы друг для друга –
попутчики, случайные в общем-то люди,
это наш первый совместный
дубль,
второго не будет.
***
чернеет серебро, и рукописи
горят,
и снег присыпает тальком
старые раны,
в такую погоду не надо
куда-то идти, гулять,
лучше молчать и музыку
громче – что-нибудь вроде органа,
у нас еще будет время друг
другу сказать
о главном.
мы сами как межсезонье –
изменчивы и дурны,
кровь наша слишком горяча,
чтобы ею клясться
и, мы, конечно, не созданы
для тишины,
друзья до первой зимы,
трамвайное хрупкое братство.
ноябрь не вечен, да и зима,
в сущности, невелика,
вот и год пролетел, а ты так
и не сделалась мудрой,
вода из-под крана так
непривычно горька,
заешь ее корочкой зимнего
пирога,
щедро присыпанного
снежной сахарной пудрой.
***
он приходит в четверг на
площадь Сан-Марко,
голуби, колонны, небо без
края,
достает блокнот, в нем пара
фото и туристская карта,
и свой монолог непонятно с
кем начинает:
«милая Лола, сегодня минул
двухсотый месяц,
как ты сбежала с
одной-единственной сумкой,
с этой поры моя душа слишком
много весит,
ноша ее тяжела, впрочем,
женщины то ли из лести,
то ли из жалости говорят,
что я умный.
Лола, я сед как лунь, руки в
старческих пятнах, лицо в мелких морщинках,
деньги на пластику есть, но
врачи говорят: уже поздно.
видел тебя в
New
York
Post,
ты теперь блондинка,
завтра ты в Карнеги-Холл,
мой ворованный воздух,
кто поведет тебя пить и
смотреть на звезды?
решение принято, он
возвращается в номер,
заказывает билет на вечерний
рейс до Нью-Йорка,
в бизнес-класс нет билетов,
ну что ж, летим экономом,
какая разница, где ожидать
веления рока.
и когда наконец он сидит в
кресле, слушает Лолино пение,
в его сердце часы застыли на
трех утра,
ее мягкое контральто в ушах,
долой остатки сомнений:
«пора закрывать эту тему,
давно пора».
Паром
Что-то кончается,
захлопывается с треском или с шорохом, медленно и бесшумно. Мир
превращается в веселящий газ, кто-то сверху его разливает
бездумно, оставляя лужи, а в лужах грязь. Молодость уплывает
последним паромом, я опоздала, билетов уже не купить, я остаюсь
зимовать в своем закутке уютном, обживаю его заново. Надо же
как-то жить.
Надо же как-то – с чулками и
кружевами, платьишками, коробочками от теней. Мне они больше не
помогают, кровь моя все бледней, а душа – черней. К юным и
свежим уходят мои мужчины, я остаюсь, мне как-то нужно выживать.
В грудь мою вживлена тугая пружина, мне одной не под силу ее
порвать. А ведь была другой – улыбалась и пела, пила, что
пьянит, курила, чем угостят, так много ядов в себя впустила, что
и сама стала смертельный яд. И я кричу: задержите паром,
задержите! «те...те...», - отвечает мне эхо над рекой. И кто-то
сверху смотрит с нежностью и непреходящей тысячелетней тоской.
Родиться бы заново –
где-нибудь в пятидесятых, в Нью-Йорке, там Энди, и Баския, и
Studio
Fifty-Four,
и сразу взрослой, чтоб все попробовать и напитаться всего. Или в
Париже в шестидесятых, там революция и кино. На пять минуток,
проездом в вечность, чтобы понять, что сейчас – счастливей
всего. Вернуться уставшей, разбить клепсидру, порвать на оригами
отрывной календарь.
Настанет утро – мое,
персональное утро. Паром за мной не вернется, и мне не жаль.
***
запомни этот день,
кружащийся в воздухе снег,
ведь нет никакого ада, а рая
хватит на всех.
выпусти сердце из клетки,
как в Благовещенье птиц,
в синий небесный бархат
лети.
верь только в свое неверие,
живи каждым последним днем.
в первую снежную бурю любой
беззаветно влюблен,
каждый прохожий – милый,
жизнь – недосмотренный сон.
в каждого хочется вжиться,
как вживаются в роль,
как проваливаются в боль.
carpe
diem
– усталость свалит тебя в сугроб,
закроет веки и поцелует в
лоб.
Напутствие на тот
свет
праздник каждый день
неизбежно становится днем сурка,
ты берешь все от жизни – она
требует откат,
двести сорок процентов
малоценной бесценной дани.
мир не дан нам – одолжен,
целая жизнь взаймы,
бойся заимодавцев как
бубонной чумы,
а о том, что умрешь,
лучше знать заранее.
так держись, дружок, я с
тобой, навсегда с тобой,
если хочется плакать –
плачь, а лучше – пой,
это верный способ
ослабить арктический холод.
это небо – обитель героев и
дураков,
подожди, ты еще успеешь
родиться вновь –
такой Оскар Шелл,
а в будущем – Холден Колфилд
***
А.П.
забудь мечты, и жить начни
сначала,
о чем это? о чем же ты
мечтала,
когда другие строили мосты.
забудь, забудь – сезон тепла
проходит,
из сна в реальность
пребывает поезд,
а в нем – не ты, не ты, не
ты, не ты...
ты так устала ожидать
рассвета,
ночь растянулась, и финала
нет ей,
январский холод много-много
дней.
идет циклон. заваливает
снегом
пространство памяти. все.
точка. fin
de
siecle.
и ничего – ну, может, чуть
больней.
