ЛАНА РАЙБЕРГ − художник, прозаик, журналист, педагог. Родилась в Минске. Закончила Витебский пединститут, художественно-графический факультет. В эмиграции с 1992 г. Живет в Нью-Йорке. Рассказы печатает в литературных изданиях разных стран. Картины выставляются в картинных галереях. Загляните и к нам на Вернисаж, полюбуйтесь на работы талантливого художника.

Я И МАРК ШАГАЛ

Представляю, как на меня сейчас все набросятся. Как же, такой заголовок − Я и Марк Шагал! Шкуру спустят − читатели, критики, искусствоведы. Вот уж позубоскалят! Сравнят и с самовлюблённым Лимоновым − Это я, Эдичка! , и... никакого названия больше в голову не приходит... Можно, конечно, обойтись и без имён, но тогда не будет понятно, о чём пойдёт речь: о персональном восприятии, опыте, памяти, связанными с этим человеком, шагнувшим в бессмертие... Можно было, конечно, поскромничать и перекроить фразу: Марк Шагал и я, но ведь его-то уже нет в нашем земном, физическом понятии, и знать он ничего не знает обо мне, так что оставлю всё как есть.

Мне кажется, что я всегда знала этого человека. Даже не когда я впервые увидела его летящих козочек, но точно, что не в детстве. Кстати, в детстве я была серъёзна, как сотня самых противных училок, и смотрела сызмальства толстые лакированные альбомы с репродукциями из коллекции Эрмитажа и Русского музея. Альбомы в изобилии теснились в полированной стенке орехового цвета, как память о мамином художническом студенчестве. Ничего такого этакого я и не видела до зрелого возраста, строго выращиваемая в железном стойле традиций социалистического реализма. Впервые мой ясный незамутнённый мир пошатнулся, когда я увидела рисунки Нади Рушевой − до сих пор их помню. Оказывается, когда нарисовано криво и всё летит − это здорово, это будит эмоции, фантазию, это низвергает тебя в глубину чувств... А фигура Лаокоона − само совершенство, да, мощно, гениально, да − изумительная фотография изумительного человеческого тела, да − зевнула и перевернула страницу... ( Слышу хор возмущённых голосов, вы правы...)

Может быть, когда я прочитала Мастера и Маргариту, запрещённую  в те времена книгу, данную мне на одну только ночь,  вручную перепечатанную с оригинала, этот толстый пакет потрёпанных листов , что-то во мне перевернулось. Невидима и свободна, невидима и свободна − это заклинание помогает мне выжить. А тогда я приобщилась к некой тайной секте. Весь мир раскололся надвое − на тех, кто читал Мастера, и на тех, кто не читал. - Читал? − Да. Это был пароль для своих , для тех, кто раздвинул железные стены и впустил в свою жизнь красных лошадей, летающих человечков, говорящих коров и кто поверил, что человек может превратиться в жука.

Я была на первом курсе, когда в Москве открылась ретроспективная выставка работ Марка Шагала. С такой же сумасшедшей однокурсницей, за последнюю десятку купив билет на поезд, мы понеслись в столицу.  Действительность была ужасна − перед входом в храм искусства  клубилась километровая змея очереди. Уже было три часа дня, посетителей пропускали до пяти, у нас в карманах лежали билеты на обратный поезд в тот же вечер и по одному рублю с копейками денег. Нужно было непременно попасть на выставку. Ухватив подружку за руку, я пробилась в начало очереди, повторяя как заклинание: Мы из Витебска, пустите, ну мы же из Витебска, − и я искренне недоумевала, почему нас  обкладывают матом и толкают интеллигентные на вид люди. Мы всё равно пробились к входу, но охранник остался неумолим и вернул нас в конец  толпы. Я немного остыла, когда познакомилась с переводчицей и её подопечной, искусствоведом из Чикаго, которая исследует творчество Марка Шагала и у которой билет на самолёт через несколько часов. Американка была бледной от переживания, её персональная переводчица рвала и метала, возмущаясь бездушностью персонала − их тоже не пропустили . Не знаю, что на меня накатило, какая-то отчаянная уверенность, что мне надо туда пройти − Ведь я же из Витебска!, и я пошла искать служебный вход, расставшись со струсившей подружкой и потянув за собой новых знакомых. Американка, не говорящая ни слова по-русски, безропотно подчинялась. Я проинструктировала солидных женщин, гораздо старше себя и стоящих на  более высокой социальной лестнице, чем нищая студентка, как себя вести: не смотреть в глаза охране, держаться уверенно, идти вперёд, как танк... Методика сработала блестяще... Мы обошли здание, увидели открытую дверь со стоящими по бокам солдатами с автоматами наперевес, и, непринуждённо переговариваясь, неспеша, прошли мимо автоматчиков, как мимо неодушевлённых предметов. Американка даже поцеловала меня в щеку, что-то лопотала, жаль, не попросила у неё телефончика − в самых разнузданных мечтах не могла представить себе, что буду жить в Нью-Йорке и вполне могла бы напомнить ей о себе.

Выставка меня потрясла. Картины жили своей собственной жизнью − я впервые ощутила, что такое может быть: они жили, светились, вибрировали. Цвет на работах мерцал, переливался, уволакивал в глубину мироздания. Люди и звери существовали как равноправные личности в этом мире, возлюбленные летали над повседневностью, в зелёном свете луны таинственным ореолом светились лица любовников. Я узнавала на картинах витебские улочки,  старые дома, ещё доживающие свой век на улице Суворова. Пошлая скучность буден превращена была в поэтический мир, мир фантазии, счастья, надежд и чудес. И что я могла сказать толстой служительнице, от скуки рассматривающей посетителей, деревенской бабушке, чудом попавшей охранять зал, которая злорадно мне шепнула: Посчитай, дочка, сколько пальцев у него на руке... Речь шла об автопортрете с семью пальцами. Ну что я могла ей объяснить, с надеждой ждущей, что я тоже, как и она, ужаснусь то ли небрежности, то ли наглости мастера. И что я могла позже объяснить мастеру, пришедшему ко мне чинить телевизор. Весёлый и предсказуемый, как гладильная доска, увидев у меня на стене репродукцию Шагала, он безапеляционно заявил: Руки бы поотбивал таким художникам. Взялся рисовать − рисуй как надо, как оно всё в жизни есть. Тоже мне, коза летает...Ха, и я могу такую кривую козу накорябать. Вот ежели я, к примеру, начну телевизоры чинить, как он рисует, меня бы убили... Я пыталась что-то объяснить, но он не слушал и ушёл, волоча за собой железный ящик с инструментами и ворча себе под нос, заключённый собственного мировоззрения, убогого и лишённого оттенков. Не мечи бисер перед свиньями, посоветовал мне позже кто-то из друзей библейской фразой, когда я пожаловалась на своё чувство беспомощности, рассказывая, как не смогла защитить Марка Шагала от нападок воинствующего невежества.

Сейчас я вовсю искупаю свою застарелую вину перед мастером − мои детишки на уроках рисования получают задание сделать работу под Шагала, под Ван Гога, под Пикассо...Не испорченные никакими -измами, они вдохновенно рисуют летающих котов, двойные лица и раскрашивают небо не только  в традиционно голубой цвет. Они изумляются, сотворив нечто, и вместе с ними изумляюсь я... 

Я пыталась узнать что-нибудь о любимом художнике, удивляясь, почему местные власти  чинят всяческие препятствия в увековечении памяти маэстро в его родном городе − и не находила ответа. Ведь в 1973 году он посещал Москву и Ленинград, он безумно хотел увидеть многократно воспетый Витебск, но ему было отказано в визите руководством города. Я всех расспрашивала, почему? Кто-то из преподавателей помнил, что тогда, несколько лет назад, упорно распространялись слухи о том, что, когда Шагал покидал Родину, он прихватил с собой деньги из городской казны. Ясно было, что эти слухи − грязная утка. Да и по датам что-то неувязочка получается, господа фальсификаторы истории. После учёбы в Питере Шагал был назначен Уполномоченным по делам искусств в Витебске, обязанности которого он выполнял с 1918 по 1920 годы. В 1921 году был переброшен на работу в питерскую колонию для беспризорников. На следующий год нарком просвещения Луначарский послал его в творческую командировку в Каунас, откуда Шагал уже не вернулся в Советскую Россию.

В творческих кухнях ходили разговоры о необходимости открыть музей в честь великого земляка. Однажды возле центрального универмага на меня налетела группка экстравагантно одетых людей. Не успела я их толком разглядеть, как под нос мне сунули микрофон, щёлкнул включаемый диктофон, и развязный молодой человек хорошо поставленным голосом затрещал: Добрый день! Мы проводим опрос жителей города. Скажите, пожалуйста, какие изменения вы хотели бы видеть....Вначале оробев, я вдруг обрадовалась возможности заявить во всеуслышание о наболевшем. Уверенно взяла микрофон − и меня понесло. Скажу по секрету, что анекдоты рассказывать совершенно не умею, но толкнуть речь по какому-то поводу − просто Цицероном становлюсь. По глазам внезапно скисших телевизионщиков поняла, что не то от меня хотели услышать, но свято верила, что интервью с представителем художников города не вырежут. Сказала о приемственности поколений, о памяти, о развитии традиций, проехалась по властям − потом я видела этот репортаж в местных новостях. Моего красноречивого выступления там не было, горожане все как один были за строительство детских садов, школ и больниц.

В город в те времена наезжал поэт Евгений Евтушенко, пользуясь популярностью, он выступал парламентёром в переговорах с властями. В мастерской какого-то художника мне гордо сообщили, что я пью чай их кружки, из которой пил сам Евтушенко. Мы как-то целой толпой ездили в тот дом на окраине, где жила семья Шагалов, когда он ещё был подростком. Невзрачный домишко на доживающей свой век улице. Пыль. Бродячие собаки. Как он смог − подняться над этим захолустьем, увидеть вечное в обыденном, дойти до смысла бытия и улететь − в прямом и переносном смысле слова. Хозяева домика, замученные паломничеством художников и студентов, плотно задёрнули занавески на окнах, точно такие же, как и на Шагаловских картинах... Музей всё таки существует. Эту семью, к зависти соседей, переселили в современную квартиру в многоэтажном доме. Я не была в том музее − я уже обживала пространство на новой родине.

По приезде в Нью-Йорк пришлось с головой погрузиться в работу. Тридцать шесть долларов в кармане − смехотворная сумма для Америки − с таким капиталом я начала новую жизнь. В свой первый выходной поехала в Музей современного искусства. Ходила себе спокойненько, бродила по залам, и вдруг заколотилось сердце и задрожали ноги. Передо мной висело полотно "Я и деревня". Я испытала страшное потрясение: среди бетона, стали, чёрного мрамора, среди недосягаемых небоскрёбов, уносящихся в небо ажурных мостов, среди чужой речи, собственной никому ненужности и неузнаваемости−  встретилась с чем-то до боли родным и близким. Кусочек Витебска. Узнаваемая улица. Изумлённый профиль художника, на всю жизнь сохранившего любовь к тому же городу, что и я. Из  прошлого мгновенно перебросился мост в настоящее, заплетая в единый узел память и надежду. Не помню, как долго я простояла возле этой работы. Хотелось кричать: Вы, америкашки, смотрите, он из Витебска! По щекам текли слёзы. На меня уже начали обращать внимание и я ушла, не в силах смотреть ни на какие другие работы. В следующий выходной был Метрополитен. Там тоже произошла встреча с мастером, в книжном магазине музея. Я держала в руках роскошное издание, с прекрасными репродукциями. На первой странице было написано по-английски- Mark Shagal.  French painter. Born  in Russia. Vitebsk.

Не в силах сдержать эмоции, я уселась прямо на пол, среди стеклянных столиков и ног посетителей − для меня тогда такой поступок ассоциировался с наглостью и вызовом обществу, я не знала, что в Америке усесться на пол в общественном месте − явление вполне обычное и приемлемое, и, глотая слёзы, стала листать альбом. Тогда купить я его не могла − шутка ли, пятьдесят долларов!

Время текло своим чередом, я пускала корни на новой земле, обретала уверенность, постигала чужой  язык и нравы. У меня на книжной полке по крайней мере пять книг о Мастере и его творчестве. Увиденные в музеях и в галереях его работы уже не вызывают таких бурных эмоций, но мне всегда приятно, как будто я встретила старого доброго знакомого, с которым можно потолковать об общих друзьях, пройтись в памяти по одним и тем же улицам. В прошлом году в Нью-Йорке Еврейский музей устроил грандиозную ретроспективную выставку Шагала. Я пошла туда со своим будущим мужем. Мы кружили по залам, под летящими над городом фигурами влюблённых, и не могли насмотреться и налюбоваться буйством чувств, фантазии и мастерством художника. На фотографиях под стеклом лежал Витебск, все его улицы, площади и соборы. С пожелтевшей бумаги смотрят лица первых выпускников художественного училища, организованного Шагалом. И сам он, молодой, в кудрях летящих волос и дерзких замыслах. Возлюбленная Белла. Туманы лет не могут скрыть её необыкновенного очарования. Портрет художника Пэна в своей студии − первого учителя Марка. В 1937 Пэн будет зарублен топором неизвестным бандитом у себя в доме. Витебск и Нью-Йорк переплелись для меня в один город, светлый и прекрасный. После выставки мы купили бутылку вина, какой-то снеди и устроились в Центральном парке, прямо на сочной полянке под цветущим розовым деревом. Мой спутник попросил меня закрыть глаза и жестом фокусника извлёк из рюкзака  каталог всех экспонатов этой выставки, который он купил , когда якобы ходил в туалет. 

Моё повествование заканчивается.  Повествование ни о чём. Ни анализ творчества, так, записки без сюжета. Хотя можно провести красную нить: как Марк Шагал помог мне адаптироваться в Америке. Вот так-то. А человека давно-то уже и нет. В прошлую пятницу я ходила на презентацию в одну галерею в СОХО. Выставка гравюр Марка Шагала.  Публика собралась респектабельная. Было много вина, красивых женщин, солидных мужчин. К своему удивлению, я увидела немало новых для себя работ, и, как обычно, мерцающая глубина цвета уволокла меня в какую-то космическую глубину. И как удар хлыста, чей-то глумливый шепоток рядом: Ох уж эти мужики! Не могут обойтись, чтобы голых баб не рисовать! Кругом один секс, сплошной разврат! − я увидела грациозно изгибающуюся удаляющуюся обнажённую спину хозяйки этих слов. Я недоумённо перевела взгляд на стену. Из тесных багетовых рамок рвались в небо фигуры влюблённых, поправших рутину, скуку и предательство. Мне захотелось уйти. В тихую свою квартиру, в светлое одиночество, в которое я не допускаю ничего такого, что могло бы поколебать мою глубокую веру в то, что, несмотря ни на что, мир прекрасен.

Лана Райберг, Нью-Йорк