ГЛИНА

Нина Львовна отпраздновала свой день рождения в китайском ресторане.  Были только свои – дочка с мужем и внучка.  Рядом со столиком стоял аквариум с толстыми полосатыми и пятнистыми рыбами.  Рыбы смотрели на компанию неодобрительно и сердито шевелили усами, как тараканы.  Непонятно было - то ли их держат для украшения, то ли употребляют в какое-нибудь китайское блюдо.  Нина подумала, что особой красоты в этих рыбах нет, а для пищи они недостаточно жирные.  Нинина дочка Светочка достала из сумки бутылку красного вина и разлила всем в бокалы для воды.  (Спиртное у китайцев не подавали, но разрешали приносить с собой.)  "Выпьем за нашу дорогую мамочку, которая, наконец-то, приехала к нам в Америку!  Чтоб она была здорова до ста лет!"  "За любимую тещу хорошо бы тяпнуть чего-нибудь покрепче", - заметил зять, но Светочка пихнула его ногой, так что хлипкий столик зашатался.  Внучка Мэри фыркнула.  Все выпили и пригорюнились.  Наверное, задумались о жизни до ста лет.  "Не засыпайте, кушайте, пока не остыло!" - скомандовала Светочка и принялась раскладывать в тарелки китайские блюда. 

Гаррик, новый зять, с энтузиазмом принялся уписывать свинину под сладким соусом.  Мэри лениво ковыряла деревянными палочками экзотические овощи.  От вилки она гордо отказалась.  Мэри не прочь была вздремнуть.  Вернулась домой под утро с вечеринки, не успела выспаться, как ее потащили на бабушкин день рождения.  Спрашивается, почему нельзя отметить его вечером?  Потому что в ланч, до двух - дешевле.  Сонная Мэри дулась  на весь мир, маму, бабушку и на тушеные  овощи в темном соевом соусе.

Светочка заказала креветок.  Покончив со своей порцией, она вытерла губы салфеткой и решила завязать застольную беседу, а то все сидят, как на поминках, уткнувшись в тарелки.  "Могли ли мы думать еще пару лет назад, что будем сидеть вот так в китайском ресторане?  Мне в Харькове даже не снилось такое.  Правда, здесь красиво? Элегантная обстановка, зеркала, фонарики".  "И не дорого!" - брякнул Гаррик и опять получил пинок под столом.  Нина огляделась.  В полутемном ресторане на темно-красных стенах висели китайские вышивки и веера. Одна из стен была зеркальной и от этого зал казался просторнее.  Где-то дилинчала сладенькая музыка, напоминавшая звон музыкальной шкатулки.  Девочка-официантка с круглым лунным лицом пересчитывала деньги в кассе.  Кроме них в ресторане обедали две основательно пожилые дамы, каждой лет по двести.  Совсем седые и сгорбленные, глухие, с трясущимися головами.  Они перекликались через стол, как птицы, резкими тревожными голосами.  Из кухни тянуло запахом подгоревшего масла.  "Очень мило, - согласилась Нина. - Все такое вкусное.  Знаешь, в последние полгода мы совсем не ели мяса на Украине.  Дорого, на пенсию не укупишь.  А здесь - и свинина, и курятина, и эти, как их?  Креветки".

Нина Львовна через плечо украдкой рассматривала свое отражение.  Ей исполнилось шестьдесят три года.  В Харькове, где она прожила всю жизнь, Нина чувствовала себя солидной пожилой женщиной, утомленной, но выполнившей свой долг.  Восемь лет назад она вышла на пенсию.  "Подниму на ноги внучку, - думала она, - дотяну лет до семидесяти и могу умереть спокойно.  Зачем заживаться на свете до глубокой старости и быть всем в тягость?"  У Нины был хронический гастрит, болела печень и намечалась язва желудка.  Стоило ей поесть чего-нибудь, даже манной каши на воде, тут же мучительно начинал болеть живот, к горлу подступала тошнота.  Никакие лекарства не помогали.  "Надоело так жить! - бормотала Нина, свернувшись на диване и прижимая к правому боку остывающую грелку, - еще пару лет - и на покой!"  При этом ей представлялось зеленое кладбище с голубыми елями, где были похоронены ее родители.  Над головой мирно шелестели старые деревья и белые маргаритки росли вокруг могил. 

Так думала она ТАМ, и вдруг все изменилось.  Дочка со своей семьей укатила в Америку.  Некого стало поднимать, некому помогать, не о ком заботиться.  Жизнь, которая вращалась вокруг детей и работы, вдруг заскрипела и замерла, как заржавленная карусель.  Нина Львовна не хотела уезжать из Харькова.  "Я работала всю жизнь и заработала спокойную обеспеченную старость.  Чего я буду садиться на шею чужому государству?" - гордо заявила она дочке.  Но за три года все истлело и рассыпалось в прах. На пенсию невозможно стало прожить, на работу не устроиться.  Даже молодым трудно, безработица. Еды не хватало, лекарств не было и со здоровьем становилось все хуже.  Нина подумывала о смерти.  Но на тихом еврейском кладбище перед рождеством хулиганы спилили голубые ели.  Белые маргаритки засохли, потому что отключили водопровод, и цветы никто не поливал.  Нина Львовна поддалась на уговоры дочки и приехала к ней в Чикаго. 

Нина смотрела на свою Светочку, помолодевшую, модно причесанную и красиво одетую, на подросшую внучку, которая с трудом говорит по-русски, на горластых старух за соседним столиком.  В Америке, чего доброго, и вправду доживешь до ста лет.  Здоровье поправилось само собой от обильной регулярной пищи и каких-то розовеньких треугольных таблеток, которые ей подсунула дочка.  Теперь Нина уписывала свинину, курятину, овощи в томатном соусе, креветок этих диких - и ничего.  Думать забыла о своей печени.  Ей сейчас - шестьдесят три.  Даже если она доживет не до ста, а до стандартных для Штатов восьмидесяти с небольшим - это еще двадцать лет.  Перед Ниной открылось окно во времени и за этим окном - целая жизнь. 

Если посмотреть ретроспективно, какими долгими, бесконечными казались первые двадцать лет жизни!  Школа, институт.  Воспоминания той поры до сих пор занимают наибольшую площадь в архивах памяти.  К старости они становятся еще ярче, живее.  От двадцати до сорока прошла целая вечность - замужество, работа в музее, потом в школе, дочка выросла.  Последние двадцать лет казались действительно последними - дочка вышла замуж, родилась Мариночка. (Теперь ее зовут Мэри.)  Нина Львовна отработала свое, устала, постарела.  И вот неожиданно впереди опять длинный отрезок времени, который нужно как-то прожить.  В Америке ее отбросило на много лет назад, она стала здоровее, моложе (особенно, если сравнить себя с крикливыми старухами за соседним столиком).  Даже отчество Львовна, подчеркивающее ее солидность и пожилой возраст, растворилось само собой, и она опять стала Ниной, как в юности.  Дочке ее помощь не нужна, внучке, кажется, тоже.  Неужели только ходить по врачам и магазинам, как соседки в ее доме?  Ах, да, они еще ездят в турпоездки и на концерты бывших советских знаменитостей.  Грядущие двадцать лет стояли перед Ниной, гостеприимно распахнув двери, как просторный венгерский полированный шкаф.  Краса и гордость ее квартиры в Харькове. Совершенно пустой.  Клади в него, что хочешь.

Из китайского ресторана Гаррик подвез Нину домой на своей машине.  А Светочка с дочкой уехали в Мэриной "Хонде" за покупками.  Они собирались всей семьей в отпуск на Ямайку и обеим понадобились новые купальники и летние туалеты.  Дома, в дешевой квартире для пожилых и малоимущих, которую ей устроила дочка, Нина походила по комнатам.  Их было две.  Маленькая спальня, где помещались только кровать и трюмо, и гостиная (она же - столовая, она же - кухня).  Многоэтажный дом с дешевыми квартирами высился на берегу Мичигана, в зеленом чикагском квартале, заселенном пушистыми белками, цветными многодетными семьями и дружелюбными собаками.  Нина привычно скользила взглядом по фотографиям на стенах: внучка в ванночке, Светочка с первым мужем (свадебное фото), родители в Крыму, тетки и дядья, двоюродные братья и сестры, их дети...  Целое войско минувших времен.  "Иных уж нет, а те далече..." 

Что ж, если начинать жизнь сначала, нужно начинать ее так же, как в первый раз, с учебы.  И Нина записалась в городской колледж имени президента Трумэна.  Благо в Америке можно учиться хоть до ста лет.  Даже стипендию платят.  Многие из ее соседей по дому ходили вместе с ней на занятия, в основном ради этой небольшой доплаты к пенсии.  А Нине Львовне очень нравилось учиться.  Она привыкла тащить за собой телегу обязанностей, "становиться каждое утро к станку".   Без этого она ощущала себя потерянной и ненужной, как распряженная заезженная лошадь, которой одна дорога - на колбасную фабрику.  На занятия в "Трумэн" Нина стала ездить три раза в неделю с Мартой, своей подругой по стариковскому дому. 

Марта Наумовна Дзюба была душевной женщиной, но чрезмерно разговорчивой.  Душа из нее так и перла наружу, как переваренная гречневая каша из кастрюли.  На Марте равномерно располагалось очень много застарелой косметики, блесток и пуха.  Она была полуеврейкой и любила подчеркивать свое еврейство в еврейской компании и свое не еврейство со всеми прочими.  Главной мечтой Марты было переехать в более престижный район, в трехкомнатную квартиру и обставить ее лаковой итальянской мебелью с перламутровыми инкрустациями.  У Марты Наумовны было двое маленьких внуков, но она предпочитала в свободные от учебы дни "бэби-ситать" девочку в семействе американских богатых евреев, поэтому у нее не переводились деньги.  Два раза в год не в сезон, когда билеты падали в цене, Марта Наумовна ездила в путешествия по Европе или пароходные круизы по Карибским островам. 

Вот и сейчас Марта вернулась из поездки на Багамы.  Она сильно сгорела на солнце, багровые пятна проступали даже сквозь плотный слой пудры.  Но все равно осталась довольна круизом и с увлечением рассказывала Нине Львовне о чудесах теплых морей в автобусе по дороге на занятия:  "Вы представляете, Ниночка, вода там зеленая и теплая, как компот.  Я не вылазила из купальника.  Помните мой бирюзовый тропический купальник с золотыми оборками?  Все мужчины на круизе были просто без ума от меня, даже женатые.  Мы побывали на экскурсии в музее-аквариуме с местными рыбами.  Один там был, еще не очень пожилой одессит, так он сказал, что я сама, как экзотическая рыба, сверкающая оперением.  Правда, красиво сказано, литературно?  Но аквариум меня поразил!  Эти рыбы так и плавают прямо перед глазами со своими вуалевыми хвостами.  Стоило поехать на Багамы, чтобы увидеть такую красоту".  "В Чикаго тоже есть тропический аквариум", - ляпнула Нина.  Марта Наумовна изумленно уставилась на нее, выпучив глаза.  Она действительно немного походила на большую яркую рыбу в лиловой с золотом куртке и синем шелковом шарфе.  "Ну,  не знаю, что тут может быть такое в Чикаго...  Я уверена, что на Багамах рыбы куда тропичнее. (Она произносила по-украински "Бахамы".)  Вообще, вы же знаете, как я занята, мне некогда развлекаться".  Наумовна обиженно промолчала все оставшуюся дорогу.  Нине Львовне было неловко, но от Мартиной трескотни у нее разболелась голова.  Поэтому она тоже не заговаривала.

К счастью, Марта не умела долго дуться.  После занятий она подлетела к Нине как ни в чем не бывало и опять затараторила, пригласила Нину сходить с ней в кино на новый фильм "Титаник".   В кинозале было почти пусто.  Какие-то долговязые подростки вякали и ржали в задних рядах.  "Титаник" Нине очень понравился, а Марта рыдала, не переставая, весь фильм, даже там, где не было ничего грустного, просто от полноты сердца.  Она была чрезвычайно чувствительной женщиной.  Но при этом мадам Дзюба увлеченно и громко чавкала воздушной кукурузой, купленной перед началом сеанса.  Когда зажегся свет, Марта пробормотала сквозь слезы: "Мне срочно нужно в туалет.  На экране было столько воды, что я не могу удержаться", - и убежала.  По дороге домой она восхищалась молодым актером Леонардо ДеКаприо, "хорошеньким, как пупсик".  Так бы его и расцеловала!  Нина слушала вполуха и думала о своем.  Ей больше всего понравилась главная героиня, которая пережила в ранней юности гибель "Титаника".  В самом начале фильма ее показали уже древней старухой, прожившей длинную жизнь, но все еще активной и радостной.  Старуха жила со своей внучкой, тоже не первой молодости, и лепила горшки на гончарном круге.  Нину поразили ее иссохшие худые руки, похожие на пауков, сильные и подвижные.

Дома, засыпая, Нина Львовна опять все думала об этой старухе.  Какой богатой приключениями и страстями, изобильной была ее жизнь в отличие от Нининой!  После трагедии в океане героиня бросила свою высокопоставленную семью и стала актрисой.  Даже в старости продолжала жить как молодая, делать, что она сама хочет, а не то, что лепили из нее окружающие.  Как эти горшки.  Нина гораздо моложе ее и выглядит намного лучше, а вот нет в ней такой жизненной силы и независимости.  Или все же есть?  Актрисой ей уже, конечно не стать, но она тоже может лепить горшки или рисовать картины, или...  Старуха эта и в жизни старуха, не только на экране, а вот пригласили же ее сниматься в кино.  Она опять стала знаменитой, несмотря  на возраст.  Может быть, и мне не поздно податься в кино?  Сон спутал ее мысли, но и в полудреме Нина чувствовала, что случилось что-то хорошее, только не знала еще, что.

Утром Нина Львовна поехала за продуктами, потом пошла в аптеку.  Вечером зашла Светочка пожаловаться на Мэри.  Совсем отбилась от рук девчонка, домой является под утро.  Мало того, что шляется неизвестно где, так еще и всех будит.  Нина кивала сочувственно и думала: "Себя вспомни в ее возрасте!  Сколько я бессонных ночей провела, дожидаясь твоего прихода.  Конечно, был бы у девочки отец, он бы ее приструнил.  Отчим, хлюпик этот, слово сказать боится, чтобы не показаться плохим".  Домашние заботы окружили ее и вытеснили мысли о "Титанике" и жизнерадостной старухе. 

В пятницу опять поехали на занятия в "Трумэн".  Марта напомнила, что им нужно записаться на следующий семестр и выбрать, какие предметы они будут проходить.  Выбор был небогатый, поскольку для большинства предметов требовалось приличное знание английского языка.  "Прямо не знаю, на чем остановить взгляд, - причитала Марта Наумовна. - Все приличные классы уже разобрали.  Остались гимнастика, история классической музыки, фотография и какая-то художественная керамика.  Гимнастикой я уже занималась, когда была помоложе.  Для фотографии нужен аппарат.  Возьму музыку, она улучшает сон.  А ты, Ниночка, куда запишешься?"  Та задумалась.  От слова "керамика" выстроилась цепочка обратно к "Титанику" и к жизнерадостной старухе.

Нина вспомнила, что в школе она мечтала стать художником и даже написала картину для школьного музея "пионеры-герои".  Но папа хотел, чтобы дочка была инженером или, в крайнем случае, учителем.  Он сказал Нине Львовне, которую все тогда называли "Нинусик", что художники и артисты - это вечно голодные бродяги.  "Нинусик, ты должна иметь твердый кусок хлеба и нормальную семью.  Я не против искусства и очень уважаю Аркадия Райкина, например, Твардовского или там Кончаловского, который рисовал сирень. Но жизнь богемы - для особых талантов, а мы с тобой - простые средние люди.  Так что нечего и высовываться".  Нина послушалась папу, перестала высовываться и поступила в педагогический институт на вечернее отделение.  Правда, она всю жизнь рисовала в стенгазеты и поздравительные открытки для друзей, но постепенно, занятая работой и семьей, забыла об этом.  Жизнь лепила, из Нины как из глины, что хотела, но теперь пришел ее черед.

- Я пойду на художественную керамику! - решительно заявила она.  Марта поджала накрашенные губы:  "Охота тебе с глиной пачкаться.  Теперь занятия у нас будут в разные дни.  Скучно ездить одной в автобусе".  "Может потому я и выбрала этот класс, чтоб тебя реже видеть", - подумала про себя Нина.  
Нина Львовна села за гончарный круг между пожилой, сморщенной как чернослив, китаянкой и молоденьким мальчиком индусом с жаркими оленьими глазами.  Учитель, черноволосый суровый итальянец средних лет по имени Доменик, выдал каждому студенту по увесистому брикету темно-серой глины.  Нина запомнила имя учителя, потому что оно ассоциировалось для нее с супермаркетом "Доменикс", где она покупала продукты.  Обычно же она пропускала имена американцев мимо ушей.  Не держались они в голове, хоть тресни. 

Сначала глину нужно было размять на вращающемся круге, превратив ее в толстую лепешку.  Потом большим пальцем в лепешке прокручивали дырку, так что выходил толстый цилиндр.  Придерживая его стенки изнутри и снаружи и поливая заготовку водой, Доменик ловко вытягивал ее вверх на крутящемся круге, пока она не превратилась в горшок.  Глина волшебно трансформировалась под его широкими пальцами, то удлиняясь, то расширяясь.  Стенки горшка стали тонкими и пластичными лепестками какого-то странного цветка.  Нина смотрела на него, как на фокусника.  Ее собственные руки были неловкими, жесткими и только мяли без толку липкую глину.

- Сегодня мы будем делать цилиндр - базовую форму для горшков, кувшинов и многих других гончарных изделий, - заявил Доменик скучающим голосом.  Он легко смял только что сделанный горшок, будто тот был бумажным.  Покрутил глину в объемистых ладонях, замесил ее как тесто, объяснив, что таким образом избавляются от пузырьков воздуха, застрявших в массе.  Потом шмякнул влажную заготовку на круг и начал все сначала.  Он накрутил ровненький цилиндр, хоть на выставку, ловко разрезал его пополам металлической струной и поставил половинки перед студентами.  "Теперь вы работайте.  Не бойтесь, делайте ошибки.  Побольше ошибок, а я буду поправлять.  Так и научитесь на практике".

После цилиндра они лепили горшок.  Потом кувшин.  Доменик показал, как приделать глиняные ручки.  Цилиндр с ручкой волшебно превращался в пивную кружку.  Лепили подсвечники и горшочки с крышками. Сырые изделия сначала сохли и становились из коричневых темно-серыми, потом обжигались в печи и подрумянивались, как булки.  Нина Львовна занималась гончарным делом с наслаждением и фанатическим упорством.  Она просиживала в мастерской все свободное время после занятий и приходила домой полуживая от усталости, с пятнами высохшей глины на платье, руках и даже щеках.  Она никому не рассказывала о своем увлечении, боялась насмешек.  По ночам ей снились глиняные заготовки, разогревавшиеся в руках от трения.  Ладони горели и чесались.  Но как она была счастлива, когда вылепила и обожгла свой первый горшок, чуть-чуть кособокий, но совсем настоящий!  Доменик хвалил ее: "Если бы все так старались, как Нина!  При таком упорстве из нее выйдет со временем хороший мастер".  Нина вспыхивала от гордости.

На последних занятиях в конце семестра Доменик показал, как покрывать обожженные изделия глазурью.  Сначала нужно было намазать дно снаружи слоем парафина, чтобы он выгорел в печи и дно осталось неокрашенным, шершавым.  Потом в подсохший горшок наливали из кружки глазурь нужного цвета и слегка ополаскивали.  Так обрабатывали внутренние поверхности.  Когда горшок опять высыхал, его ухватывали за днище и окунали прямо в бадью с глазурью, похожей на жидкую желтоватую сметану.  Глазурь стекала, образуя струйки и полосы, выцветала, становилась белесой.  После второго обжига она приобретала яркость и блеск.  Нина завороженно смотрела на яркие блестящие кружки и кувшины.  Ей не верилось, что она сама их сделала. 

Летом она договорилась с Домеником, что за небольшую плату будет по-прежнему пользоваться его мастерской, и приходила туда с утра как на работу.  Марта Наумовна пыталась вытащить ее на пляж или в парк, но Нине было скучно чинно прогуливаться под ручку со своей соседкой и обсуждать встречных и знакомых.  Светочка потеряла работу и уехала с горя в Висконсин отдыхать на все лето со своим Гарриком, который преподавал где-то компьютерные науки и летом был свободен.  Мэри с подружками проводила все дни на озере, и Нину никто не тревожил.  В гончарной мастерской стоял сыроватый полумрак даже в самые жаркие дни.  Пахло влажной глиной, глазурями и еще чем-то острым и тревожным.  Иногда пестрой пискливой толпой набегали дети.  У них были летние классы керамики.  С ними занималась толстая женщина в цветных шортах.  Она учила ребят лепить черепашек и хрюшек, человечков, какие-то коробочки.  Нина Львовна наблюдала из угла и тоже слепила черепашку.  Потом свинку и лягушку.  Здорово получилось, похоже.  Ей это понравилось.  Она вспомнила керамических бычков и разную другую живность в художественных салонах на Украине, народное творчество.  Чем она не народ?

Нина сделала несколько "глечиков" в виде бычков, овец и хрюшек и поставила их сушиться на полку перед обжигом.  Доменик посмотрел на ее изделия с любопытством и удивлением.  Они немного поговорили об украинской керамике.  "У тебя талант, Нина.  Покрой их глазурью, - предложил он, - и я выставлю их у себя в магазине.  Они - оригинальные.  Если купят - прибыль разделим пополам".  Нина согласилась.   Она так увлеклась керамикой, что даже помолодела, стала быстрее ходить. Чаще одевалась в брюки и футболки, как другие американские старушки.  "И не старушки, а пожилые дамы, - говорила себе Нина Львовна, - или даже просто зрелые - спелые.  У меня еще вон сколько жизни впереди, может быть я даже стану известным мастером".  Нина представляла свою первую выставку – тяжеловесное великолепие больших горшков (со временем она научится их лепить так же легко и красиво, как Доменик), веселые "глечики" с пятачками или рожками, с закорючками хвостов и цветными боками, и себя, с модной седой стрижкой, в шелковом брючном костюме, а на шее цветной платочек, как у киноактрисы.  В глазах спокойная мудрость и тихая улыбка.  Но когда она ловила себя на этих детских мечтах, ей становилось неловко. 

Нина Львовна теперь часто заходила в библиотеку, читала все, что могла найти о глинах, методах обжига, различных глазурях.  Ходила на выставки художественной керамики и арт-фестивали под открытым небом.  Знакомилась с другими гончарами.  Она даже перестала стесняться своего неправильного английского языка и стала говорить куда бойчее, чем раньше.  И лепила, мяла живую веселую глину, превращая ее в дружелюбных бычков, козлов, петухов и свинок.  Доменик продал несколько ее изделий, и Нина гордилась первой заработанной сотней, как никогда в жизни.  Эти деньги пришли совсем иначе, чем зарплата, которую она получала в Союзе, или американские пособия.  Она их получила за свою фантазию, выдумку, за то что было только в ней, и никто другой не мог бы сделать этих веселых хрюшек, кроме нее.  Но дочке и внучке она стеснялась рассказать о своем новом увлечении, чтоб не засмеяли.

Нина расставляла новую партию глиняных сверкающих глазурью зверюшек на узком подоконнике, когда в комнату ворвалась Светочка.  Лицо дочки было малиновым, опухшим от слез и напудренным в несколько слоев.  Видно было, что в этот день она принималась плакать много раз, успокаивалась, приводила себя в порядок, но начинала снова рыдать.  "Что случилось? - перепугалась Нина. - Что-то с Мэри?"  "Твоя ненаглядная внученька в порядке.  Ты всегда ее любила больше, чем меня!  Проценты дороже капитала!  Я одна была козлом отпущения в семье!"  Светочка уткнулась в измятый платок и разразилась долгим злым плачем.  Нина по опыту знала, что когда дочка в таком состоянии, ей лучше не перечить.  Она принесла стакан воды из кухни и села перед Светой, беспомощно свесив увядшие руки.  Та долго сморкалась, пила воду и наконец выпалила, не глядя на мать: "Гаррик ушел из дому".  "Куда же он мог уйти?"  "Не куда, а к кому...  Гаррик в хелс-клуб ходил, и потянул спину.  Куда ему было спортом заниматься?!  Книжный червяк...  Какой-то сволочной друг посоветовал принять курс массажа.  Десять сеансов по тридцать долларов.  Я сказала хоть слово?  Нет!  (Истерические всхлипывания.)  Хочешь массажи – получай массажи.  Хочешь выбрасывать деньги – на здоровье.  Разве я ему в чем-нибудь отказывала?  Машину новую купили, телевизор целыми вечерами, пиво, приятели его жуткие, бильярд в бейсменте поставили...  Лишь бы не бегал на сторону, дома сидел". Она опять заплакала, но уже тихо и безнадежно: "По хозяйству все я одна.  Он гвоздя в жизни не забил.  И вот благодарность!  К массажистке он ушел, к этой суке крашеной... Кобель..." - и Светочка ввернула выразительную серию непечатных выражений.

- Ну зачем такими словами? - неуверенно отозвалась Нина, покоробившись от мата.  "Вот, ты уже на его стороне!  Все меня бросили.  Маринка говорит - я сама виновата, во всем ему забегала дорогу.  У нее только гулянки на уме, наплевать что у матери разбита жизнь".  Она опять захлюпала. 

У Нины разрывалось сердце от жалости.  Ее девочке не везет в жизни, ни с первым мужем, ни со вторым.  Она обняла дочку.  "Ты такая умница, красавица.  Ты найдешь еще свое счастье".  "Когда мне будет восемьдесят?" - Света оттолкнула мать и начала отчаянно пудриться.  "Может быть Гаррик одумается, вернется?  Вы же вместе прожили столько времени".  "Сколько столько?  Он все время норовил улизнуть.  Приходил, уходил, напивался как биндюжник, даром что кандидат наук.  Месяцами пропадал где-то.  Я тебе рассказывать не хотела, стыдно было.  Последний год присмирел, и вот опять финтит.  Нет, в этот раз я его на порог не пущу, даже если он на коленях приползет от своей шлюхи.  Хватит мою кровь пить!"  "Он все-таки твой муж.  Если Гаррик раскается по-настоящему, может быть ..." 

- Не зли меня мама!  Ты, как ребенок, ничего не понимаешь в жизни.  Какой он муж?  Мы даже расписаны не были, все находил предлоги – так для налогов выгоднее, Мэри стипендию дадут.  Думаешь, я ему не прощала?  В этот раз он унес из дому все деньги, все до цента снял с банковского счета.  Унес мое меховое пальто и золотой браслет, стерве своей подарит, чтоб она подавилась. -  Света опять всхлипнула, но сдержалась, не заплакав, достала из сумки помаду и с остервенением накрасила губы.

- Как-нибудь проживем, дочка, и без него. 

- Что ты понимаешь! - Светочка опять набросилась на Нину. - Я сейчас без работы.  Как моргидж за дом платить ?  А Маринкин колледж?  Никаких сбережений не осталось.  Я голая и босая!  Придется ей вместо гулек искать работу.  А ты, ты...  Другие матери помогают своим детям, а ты свинок лепишь!  Учиться ходишь, как школьница, совсем в маразм впала! 

Света раздраженно махнула рукой в сторону пестрых зверюшек, и они звонко посыпались на плиточный пол сверкающими осколками.  Нина ахнула.  "Игрушек тебе жалко, а меня тебе не жалко! - дочка шмыгнула напудренным носом. - Ты никогда меня не поддерживала, я одна..."  У Нины захватило дыхание от такой несправедливости, но она понимала, что дочка расстроена, и не стала возражать.  Она с печалью смотрела на глиняные осколки, потом смела их в совок, но не выбросила, а сложила в бумажный кулек.  На сердце у нее было тяжело и тошно.

Постепенно Светочка успокоилась, выпила чаю, подвела запухшие глаза, поправила прическу.  Ей нужно было ехать на интервью.  (Кто меня возьмет в таком состоянии?  Руки дрожат и морда распухшая...)  Нина напоила ее валерьянкой и дала двадцатку на такси.  Они договорились, что Нина будет отдавать дочке половину своей пенсии  (Какие у тебя расходы, мама?  Квартира дешевая.  Тряпками ты обеспечена до конца жизни.)  Кроме того, она пообещала дочери, что найдет работу - будет присматривать за детьми или стариками и поможет выплачивать долг за дом. 

Но поздно вечером, когда Нина привычно ворочалась в продавленной постели  (новый матрас теперь уже не купишь, все отложенное на черный день придется отдать дочке), она подумала, что ни за что не пойдет в няньки.  Опять впрягаться в тяжелый жизненный воз, как лошадь, после того, как она почувствовала вкус свободы?  Никогда!  Она не позволит опять смять себя, ни за что не превратится в послушный бессловесный комок.  Завтра же она договорится с Домеником, будет работать в мастерской все вечера и заработает своими веселыми поросятами и бычками не меньше, чем вынося чужие горшки.  Дочке для отвода глаз придумает какую-нибудь богатую американскую старушку-бабушку лет ста, у которой дежурит по ночам. 

И на занятия будет ходить, получит американское образование, будет говорить не хуже остальных по-английски.  Когда-нибудь у нее будет персональная выставка, и дочка скажет ей: "Я и не знала, мамочка, что ты у меня такая талантливая!"  И последнее, что Нина почувствовала, засыпая, было ощущение мягкой живой глины в горячих руках.

V. LeGeza
Copyright © 2007
OKHO Publishing
www.OKHO.com (латинскими буквами).