Моим
мальчишкам,
ровесникам
"Детского мира",
с нежной любовью посвящаю
ДЕТСКИЙ МИР ШЕСТИДЕСЯТЫХ
Радио голосом
"Эха" доверительно сообщает: "Детскому
миру" – 50". Поздравляю, - продолжая
крутить баранку, лениво думаю я. Лениво думаю...
лениво... Стоп. Ошибка, вздор, неправда: мы
не можем быть его ровесниками! Да он еще
завёрнутого в пелёнки Егорушку Долгорукого
привечал - настолько древним и вечным он нам
казался, возвышаясь серо-жёлтым монолитом над
Лубянской площадью: три верхних этажа со
шмотками – для родителей, первый – сказочный,
полный сюрпризов – наш, детский. Девчонки
толпятся у прилавков с куклами, домиками и
разноцветными шариками, мальчишки с восхищением
разглядывают машины, конструкторы и пистолеты.
Пистолеты...
Соседка из четвёртого подъезда
называла нас
"чёртова банда". Мы ее - между
собой, конечно –
"дура из четвёртого".
Яшка,
лучший друг
моего детства, сосед по дому, ровесник и
неизменный соучастник всех моих преступлений
середины 60-х, живёт теперь, кажется, в Израиле.
А может, в Москве. Или на Кипре, не знаю.
Нам невероятно повезло: мы застали время, когда
по Москве еще разъезжали
последние
старьёвщики, больше по окраинам,
на деревянных телегах, запряжённых
лохматыми водовозными лошадками. Старьёвщики
появлялись один-два раза в неделю и,
словно
коробейники, зазывали московский люд
полюбоваться на товар, оглашая
переулочки
протяжными криками: "Старьё-о-о берё-о-м!"
Телега
старьёвщика была доверху наполнена
бесполезными
и необходимыми вещицами. Чего там только не было:
чайники, сковородки,
всевозможные самодельные игрушки:
набитые опилками разноцветные мячики на
резиночках и
смешные глиняные обезьянки с пружинными
конечностями, металлические значки, воздушные
змеи, деревянные свистки и дудочки, леденцы на
палочке – всю эту благодать можно было
приобрести в обмен на старые вещи: поношенные
пиджаки, штаны, рубашки, платья, стоптанные
ботинки, пустые бутылки, банки и прочие атрибуты
человеческого
жития-бытия.
Взрослые не
любили старьёвщиков, потому что
после очередного спиритического сеанса,
вгоняющего в транс уличную мелюзгу, из домов
исчезала не только старая одежда, но и мелкие,
"никому не нужные"
безделушки и пустяковины: фарфоровые статуэтки, серебряные
подсвечники, грустные мещанские слоники,
расставленные на буфетах и
горках, почему-то
непременно по шесть штук на каждом. Ребятишки
тащили из дома всякую рухлядь и отдавали
старьёвщику, чтобы взамен получить значок,
свисток или
обезьянку.
Пределом мечтаний каждого мальчишки был пугач с
глиняными
патронами,
или пробками. Это была самая дорогостоящая
игрушка в телеге старьёвщика, и за неё он просил
больше, чем мы с Яшкой могли безболезненно
вынести из дома. Мысль о вожделенном пугаче с
резинкой и курком-шурупом, вкрученным в
оловянный корпус, и патронах,
которые оглушали
всю округу, не давала нам покоя ни днём, ни
ночью. За
неимением в наших семьях
не только слоников,
но и самих горок, мы
собирали
капитал:
каждая копейка, двушка, трёшка и пятачок,
полученные от родителей на завтраки,
откладывались в
заветную баночку, пока их
сумма не составляла ровно два рубля. Один шёл на
покупку самопала, второй – патронов к нему, по 5
копеек за штуку. Стреляли по очереди, до
последней пробки, смакуя и
подолгу обсуждая каждый
выстрел.
Другой мечтой был перочинный нож. Костька, наш дружок и счастливый обладатель
настоящего складного ножа, по первому нашему
требованию: Коссська-а-а, выходи-и-и! – выбегал
во двор, и начиналось делёжка земли и захват
территорий. Игра в ножички – это не просто
беспорядочное его швыряние в никуда, нет, это
целое искусство. Чертился круг на земле, делился
на секторы
по количеству участников, потом поочерёдно бросался нож - не
по-девчачьи, естественно, с ладошкой на
рукоятке, а солидно: стоя в полный рост и держа
его двумя пальцами за лезвие, надо было попасть
в определённый сектор и шаг за шагом
"отрезать"
куски у соперника. Особенно сложным манёвром
считалось попадание в узкую полоску последнего
сектора, для этого требовалось виртуозное
владение
складным холодным оружием.
Самодельные бомбы появились чуть позже.
Конструкция их была несложной:
два больших
болта, одна гайка и несколько спичек – вот и все
составляющие. Со спичечных головок аккуратно
соскребалась сера, смешивалась с магнием и
закладывалась в середину – два болта соединялись
одной
гайкой. Для того, чтобы бомба взорвалась
"как
положено", надо было уметь её правильно кидать.
Кирпичные стены бойлерки
нас
не интересовали - там особого умения не
требовалось, куда
бросишь, там и взорвётся. А
вот попасть ею в бортик тротуара было сложнее.
Удар должен быть точным и сильным,
шляпкой болта по узкому
бортику, и тогда происходил взрыв, болты
разлетались в разные стороны,
а наши
террористские души ликовали и от звука, и от
зрелища.
Дура из четвёртого, нигде почему-то не
работавшая и целыми днями выгуливавшая свою
мелкую болонку по кличке Дэйзи, регулярно
посвящала наших родителей в подробности уличной
жизни, за то и бывала наказана. Делается это
так: берётся обыкновенная бельевая верёвка. Один
её конец крепким узлом привязывается к ручке
дуриной двери, второй - таким же образом
крепится на двери напротив. Приглашённые
юные зрители чинно
рассаживаются по стеночке между квартирами. Мы
с
Яшкой синхронно
нажимаем кнопки звонков
обречённых на заклание. Мирные звуки
плетущихся по паркету тапочек и
позвякивание
железных цепочек через секунду
сменяются гневными
воплями главных участников
шоу: "Кто там? Немедленно откройте! Ах вы,
чёртова банда!" Мы валимся со смеху, чувствуя
себя в полной безопасности: крепкая натянутая
верёвка спасает нас
от нагоняя, двери
плотно притянуты друг к другу, не оставляя даже
щёлочки для подглядывания
и установления личности преступников. Спасение ябеды
наступает с
появлением в подъезде кого-нибудь из
взрослых, мы
же, весело прыгая через три
ступеньки, рассыпаемся мелкими горошинами по
необъятным просторам московских улиц.
Надувные шарики с водой, летящие на головы
прохожих с четвёртого этажа, развлекали нас
недолго: приземлившись однажды на
шляпу
управдома, шарики были исключены из списка наших
забав. Подумаешь!
- в запасе имелись кошельки на ниточке. Положив
набитый бумажками кошелёчек на
видном месте посередине тротуара и спрятавшись в
кустах, мы шкодливыми глазами наблюдали,
как меняется выражение лица несчастного прохожего:
сначала радостное (увидел!), потом
бдительно-осторожное
(оглядывается по сторонам), затем мечтательное
(тянется к кошельку) и наконец
удивлённо-возмущённое, когда предмет
лёгкой наживы медленно,
следуя за невидимой тонкой ниточкой,
отползал в кусты...
К таким же безобидным шалостям относился кирпич
на дороге, с любовью уложенный в красивую
коробку из-под торта. Что, больно? - а ты не
пинай!
По вечерам дворы шестидесятых выглядели в
точности так, как показано в кино, спето в
песнях, описано в романах: чёлки,
телефон-автомат, лавочки, гитары. Мы, младшее
подрастающее поколение, с наступлением темноты
были разобраны вернувшимися с работы
родителями по квартирам, зубрили под их бдительным оком
стихи и таблицы умножения,
мыли шеи и валились с ног от усталости и
переполнявших нас впечатлений от прожитого
светового дня. Двор же в это время сбрасывал с
себя короткие штанишки, приглушал звуки
шаркающих сандаликов,
скользящих
по разлинованным классикам
баночек из-под гуталина, прыгающих мячиков и криков
"Штандер!";
рассеивал волшебный запах разбросанного по
лужицам карбида; прятал в ночных сумерках стрелки,
нарисованные уснувшими
казаками и
разбойниками,
бережно хранил зарытые в землю и
доверенные ему девчонками секретики – двор шестидесятых, нарядившись
в вечерние туалеты,
радушно встречал новых гостей -
наших старших
братьев и сестёр...
Дружба с Яшкой закончилась в
наши шестнадцать лет, когда, уже разоружившиеся,
но не
угомонившиеся,
мы будили ночную Москву рёвом
"Верховин"
и "Риг", а позже "Восходов" и
"Яв"; мяли
выцветшими палатками берёзовые леса
и бороздили
байдарками голубые реки. В одном из
походов мой лучший друг
меня предал.
Как и когда
он сумел разглядеть во мне
ту, о ком я сама ещё не подозревала
и в кого мне только предстояло превратиться, осталось загадкой. Яшкино тихое
бормотание прозвучало
в моих девичьих ушах как
звонкая пощёчина.
От такого предательства брызнули
слёзы, повергшие любвеобильного Яшку в ужас,
потому что за все годы нашего детства он ни
разу
не видел меня плачущей.
Мудрый дальновидный Юрка мне о
своих порочных наклонностях и преступных
намерениях не сообщил, поэтому мы с ним остались
друзьями на всю жизнь. Каждый год 12 мая я звоню
из Чикаго в Москву, реву от счастья и кричу в
трубку: С днем рождения, Юрка! Я люблю тебя! - а
ровно через четыре дня получаю ответный подарок:
С днем рождения, Ленка! Я тебя люблю!...
...Яшка стал гонщиком и
исколесил полсвета; Юрка,
бывший знаток чердаков и подвалов, заведует
шедеврами изобразительного искусства в одном из
знаменитейших музеев мира; я
уже не один десяток лет
сею разумное-доброе-вечное,
стоя у
классной
доски; маленький
Димка инженерит в большом Детройте; Костька, носившийся с нами по
улицам, а
вечерами под строгим маминым надзором
выстукивавший на пианино сложные гаммы,
дирижирует
известным оркестром... – никто из нас,
выросших без компьютеров, приставок
и
мобильников и вместо сладкой жвачки смаковавших
во рту чёрный тягучий вар – никто из нас не стал
ни террористом, ни бандитом, ни вором, ни
разбойником. Быть может потому, что после
уличных боёв мы
погружались в мир
доброго Маленького
принца,
преданной Ассоль и
благородного Овода?.. а может, вовремя
услышанные из родительской
"Яузы" голоса
Окуджавы, Визбора и Высоцкого, великих
шестидесятников, заглушали
звуки пистолетных выстрелов, настраивали на любовь,
наполняли музыкой и направляли к вершине юные
неугомонные сердца - и все вместе они спасали
наши мятежные души...
Елена Николаева, Чикаго, июнь
2007
Рисунок Ю.Ясинского, Чикаго, июнь 2007
С чего начинался "Лексикон" -
читайте
Лексикон №1
Другие публикации можно
найти в
Архиве
"Лексикона"
на сайте
www.chicagobazar.com