Старик Федотов зашел в сарай, отворил дверь в хлев и, болезненно морщась, сел на скамейку.

- Иди сюда! – строгим голосом приказал поросенку. Фунтик, легкомысленно похрюкивая, подбежал к Федотову и, растопырив уши, уткнулся ему в колени. Поросенку очень нравилось, когда старик чесал ему  между ушей.

-Щас, разлетелся! – остудил этот его игривый порыв Федотов. – Чеши ему… Эпидемия, понял? Свиной грипп! Ну-ка, покажи язык!

В ответ Фунтик еще раз хрюкнул и игриво завилял хвостиком.

 - Побалуй, побалуй! – прикрикнул старик и сунул ему под пятачок костлявый кулак. – Смотри у меня, тока чихни! Вон оно, лекарство-то!  -  и кивнул на притолоку, где лежал широкий немецкий штык. Федотов еще во время своего босоногого детства, которое пришлось на первые послевоенные годы, притащил его со Вторчермета, и с тех пор штык исправно служил их федотовскому семейству всей своей фашистской верой и правдой.

- Враз вылечу! Понял?

Фунтик в ответ расплылся в весёлой беззаботной улыбке.

- Дурак какой, - сурово сказал Федотов.

Он затворил хлев, вышел в сад. Утро только-только начиналось, лишь мелко дрожало сиреневым цветом на востоке. Предрассветное туманное марево нежно-ласково обнимало смородиновые и крыжовниковые кусты,  и еще как следует не расщебетались птицы. Было благостно тихо, спокойно и умиротворенно. Хотелось просто стоять и молча пить эту благодатную молочную тишину, которая через час-полтора затопчется шумом машин, не железным, а каким-то неприятно-деревянным перестуком трамваев на стыках рельсов, тревожными паровозными гудками и гулом идущей на завод рабочей смены. Федотов постоял, довольно сощурив выцветшие глаза, потом, кряхтя и привычно морщась, набрал в карманы яблок, зябко передернув плечами, вернулся в сарай.

- На, - сказал Фунтику. – Витамины.

Тот сощурил хитренькие глазки и потянулся к яблокам.

- Ладно, живи пока, - великодушно разрешил старик. – Им там делать нехрена, вот и выдумывают всякую хрень (что за нехрена, что за хрень, где это "там", и кто выдумывает, дед конкретизировать не стал. Великий и могучий русский язык. Настоящая находка для отечественных шпионов. Ни одно ЦРУ не расшифрует.).

- Ишь ты – свиной грипп! -  и он язвительно хмыкнул. -  Вы сначала человечий-то лечить научитесь, а уж потом к свиньям лезьте! Академики липовые!

Старик Федотов ко всяким хворям относился двойственно. Внешне, на людях – пренебрежительно, иронично, отпуская ехидные замечания по поводу медицинских возможностей вообще, и способностей их здешнего местного здравоохранения в частности.

- На Марс опять лететь собираетесь, а простой радикулит лечить так и не научились, - регулярно выговаривал он участковой врачихе Марии Игнатьевне. У врачихи было трое детей и Колька, муж-алкоголик, так что дел у нее и на земле было выше крыши, какой ещё к шутам собачьим этот таинственный и загадочный Марс. Но в споры со стариком она не вступала, потому что это был абсолютно дохлый номер – доказывать ему, что лично она, Мария Игнатьевна, на далекую планету совершенно не собирается. Гораздо легче было признаться: да вот такая я, Валя Терешкова! Вот сейчас, через полчаса, закончу прием, халат сниму, руки вымою - и пулей на Байконур! И ты, старый пень Федотов, не сомневайся: и на Марсе будут и яблони цвести, и грипп свинячий обязательно туда завезём! Чтобы всё было как у нормальных здоровых людей!

Федотов, словно читая эти ее мысли, заметно тушевался, замолкал и, сделав безмятежный вид, совал ей в халатный карман червонец. Мария Игнатьевна тоже в свою очередь изображала полную отстранённость и вроде бы даже в упор не замечала этих денежных сований. Это была у них такая уже давняя, традиционная игра, некий спектакль двух актёров, они же - ничего вроде бы не замечающие зрители. Впрочем, случались ситуации, когда не заметить червонца было никак невозможно. Тогда врачиха начинала краснеть и стыдливо отнекиваться. Правда, никаких попыток физического сопротивления этому денежному сованию она не предпринимала. Это несопротивляемое сопротивление тоже было обязательным условием всё той же игры.

- Ничего, ничего, - в свою очередь смущаясь, говорил Федотов. – Это ребятишкам на молочишко. Младший-то  в каком? А, только в первый пошел! Ну и ладно, не торопись, еще находится, еще надоест школа-то эта! Ты, Игнатьевна, пришли его за яблоками. Пропадают ведь!

- Пришлю, - обещала Мария Игнатьевна.- Спасибо, Иван Тимофеевич!

- Да ладно тебе, - досадливо отмахивался Федотов (дескать, тоже нашла, за что благодарить. Экие, право, пустяки!). – Колька-то как?

- Нормально! – бодрым голосом врала врачиха. – Работает!

 - А с этим делом как? - въедливый старик бесцеремонно тыкал себя пальцем в кадык.

 - Не-не, что вы! – продолжала свою привычную завиральню Мария Игнатьевна. – Он же, вы ведь знаете, хороший. Только слабохарактерный. А так – хороший! И ребят не обижает никогда.         

- Значит, никак не угомонится, - понимающе кивал Федотов и сурово поджимал губы. Кольку, ее мужа, заводского инженера, он знал как облупленного. Тот вырос на их улице и в пацанячьем возрасте регулярно лазил в дедов сад за яблоками и грушами.

- Ничего, - успокаивал он собеседницу. – Вот подлечишь меня от моего радикулита, я его успокою. А то, понимаешь, взял моду – хлебать! Я ему козу-то устрою, паршивцу!

Так вот, если на людях дед храбрился-духарился, этак молодцевато-залихватски над медициной насмехался, то оставаясь наедине с самим собой, вынужден был признаваться – все-таки страшно. Тем более в его-то годы. Пожилой возраст, как ни хорохорься, не самая приятная на этом свете штука, и каждую болячку с каждым прожитым годом поневоле вынужден расценивать как этакий предварительный звонок  о т т у д а. Дескать, ты, старый пенёк Федотов, не особенно-то на земле вашей грешной расслабляйся-благодушничай. Тебе уже, если забыл, семьдесят второй пошел с Покрова, и ты, вредный старикашка, можно сказать, вышел на финишную прямую. Так что не суетись, пень трухлявый, а лучше, на всякий пожарный, собери-ка чистое исподнее бельишко и держи его в полной боевой готовности. Да, и в баню сходи, помойся как следует, не торопясь и с последним удовольствием. Можешь и пивком надуться напоследок, а то у нас здесь, на небесах, пивнушек не предусмотрено, У нас с пьянством и алкоголизмом строго, вечный сухой закон. Потому как небытие и вселенский покой, и никто тебе, старый хрыч, пива здесь не нальёт и фуфырик не поднесет, так что даже и не надейся.

 И вот, пожалте, к старым привычным напастям – новый геморрой: свиной грипп.  Федотов, конечно же, поинтересовался у Марии Игнатьевны: а как он для людей-то? Безвредный или на всякий случай купить белые тапочки?

- Стопроцентных данных нет, – призналась врачиха. – Но остерегаться, конечно, нужно. (Понятно. Значит, тапочки всё-таки надо приготовить). Как говорится, бережёного Бог бережет.

- А конвойного конвой стережёт… - автоматически буркнул Федотов. - Вот и  Бога вспомнили! - сказал он поспешно, увидев удивлённо-непонимающие марьигнатьевные глаза. - Вот такая, выходит, современная медицина. И никакого тебе научного атеизьма.

Возвращаясь из поликлиники, он зашел в магазин, привычно покряхтел, но все-таки купил бутылку. Дома, выпив, закусив и привычно огорчившись новостям по телевизору (ползет, зараза, ползет, свинюха гриппозная! Уже и Гондурас захватила! Это, считай, что под боком!), зашел к Фунтику.

- Ну, как ты? Не чихаешь? – и погрозил поросенку. – Смотри, а то враз вылечу! Рука не дрогнет!

В ответ он услышал привычное довольное хрюканье, впрочем, теперь уже с явно досадливыми  нотками. Дескать, достал уже, старый пень, своей патологической кровожадностью. "Вылечу, вылечу!". Смотри раньше сам в белые тапки не переобуйся!  

Вечером в пятницу к старику приехал сын Пашка со всем своим благородным семейством. Пашка жил в соседней области, работал наладчиком на авиационном заводе, зарабатывал, несмотря на настолбеневший уже всем по самые гланды мировой кризис, вполне нормально, да и вообще все у него было "хоккей", все полной чашей: красавица-жена Людмила, четверо балбесов-сыновей, старшего из которых, Васеньку, удалось-таки отмазать от армии (четыре тыщи американских денег -  и всё чики-чики. Это называется рыночная экономика -  и никаких тебе сапогов с портянками!). Плюс трехкомнатная в центре, машина, дачка с погребом. Все по уму, потому что и сам Пашка – умный да хваткий. Дурак  и растерёха такого добра ни в жизнь не наживет.

Сначала все было как положено: ахи-охи, слезы-сопли-слюни, обнимания-целования, бодрые удивления: "а дед-то у нас, оказывается, еще молодцом!". Подарки, снова ахи-охи, снова размазывания сопливых выделений по щекам. Федотов в ответ привычно жаловался на радикулит, обещал, как и положено в подобных торжественных случаях, вскоре непременно помереть, его тут же всем гамузом кидались успокаивать, говорили "это ты брось!" и лицемерно утешали, что "все там будем". Когда где-то через час эта бодяга всем уже порядочно надоедала, садились за стол. Выпивали, закусывали, загадывали завтра обязательно сходить к матери на могилку, и постепенно переходили к насущным мировым проблемам.

- У вас-то, на заводе, чего про этот самый свиной грипп говорят? – спросил Федотов. Пашка дожевал кусок селедки и сытно-пьяно икнул.

- Да чего…Это все американцы воду мутят. Лекарств понаделали целые склады, а девать их некуда. Срок годности подходит, надо срочно куда-никуда пристраивать - а куда? Вот и придумали - свиной грипп. Так что, дед, не сомневайся – Унион Стейтс оф Амэрика! Это ихние гадские происки!

- Как всегда, - согласно кивнул Федотов. - Я вот чего думаю: может, заколоть поросенка-то? На всякий случай. Пока он здоровый. А, Пашк?

- Давай заколем, - легко согласился сынуля и опять икнул. – Хоть прямо завтра с утра.  Я уже давно говорил – на хрена он тебе нужен? Сам свинину особенно-то не ешь, мы можем и на рынке запросто купить – зачем тебе с твоим радикулитом лишняя забота? Не, я, дед, понимаю: ты привык, чтобы какая-никакая, но живность на дворе была. Святое дело! Так давай я тебе пяток кур куплю. Несушек, с петухом! Все мороки меньше, и яйца каждый день. А этого…гриппозного… выкармливать надо не меньше полгода. Да и заколешь – куда девать? Тушенку варить, сало солить? А потом все это добро в погреб таскать с твоим-то радикулитом? Морока одна! И, заметь, никому, а в первую очередь самому тебе, совсем не нужная!

Федотов задумчиво пожевал губами.

- Может, и на самом деле… - сказал нерешительно и, поколебавшись, все-таки махнул рукой. – А, ладно! Давай с утра! И на самом деле, чего ждать? Американцев? Так и решим! Хоть пуда четыре, а все наши будут, все не покупать!

Пашка с семейством уехал в воскресенье, поздно после обеда. Опять, как и по приезде, поахали-поохали, правда, слез и соплей пускали поменьше и подарки уже не дарили. Хватит, мол, пора и честь знать, сколько можно… Федотов долго стоял на дороге, и так долго и усердно махал рукой, что прохожие начали на него подозрительно коситься: чего это он? Кому машет? Не "поехал" ли по причине преклонного возраста и стариковского одиночества? А чего – старость, болячки, кризис, тоска. Запросто можно спечься для дома хи-хи.

Вернувшись домой, дед первым делом переодел выходную рубаху, влез в старые вонючие галоши и привычно потопал в сарай.

- Укатили, - сообщил Фунтику. – Теперь только на октябрьские приедут, на революцию. На-ка вот тебе конфетку, балбес.

Фунтик игриво хрюкнул и ловко слизнул сладкий шоколадный продукт с дедовой ладони теплым щекотным языком. Чего ж сына-то не послушал, спросил он Федотова блестящими любопытными глазами. И денек был что надо. И "лекарство" на притолоке, как всегда. Щас бы он меня уже  в своей машине вез. В полностью разобранном виде.

- А потому что деловой он больно, этот твой Пашка! – сказал дед сердито. – "Давай заколем, давай заколем!" Балабон! Тебя ведь тоже сначала откорми как следоваит! Да не всем чем ни попадя, а по уму! Комбикормцем, свеколкой-морковкой, когда и хлебца покроши, не жадись! Чтоб сальце-то с жилочкой было, да с прослоечкой, да чтоб не жёсткое, а мякотное и духмяное. А то – ах-ох, давай, быстрей, покос скосили! На Марс лететь собираются -  а поросенка толком и довести до ума не могут! Балбесы!

Да какой им, дуракам, Марс, согласно кивнул Фунтик. Дома дел полно, а они – к своим неведомым планетам! Действительно, балбесы! И в знак солидарности со стариком, звонко чихнул.

Федотов тут же бросил на него подозрительный взгляд.

- Ты чего это чихать вздумал? Нарочно, что ли? Издеваисси? У, смотри у меня! -  и в очередной раз продемонстрировал поросёнку свой жидкий кулачок. – Не особенно-то радовайся! Это я тебя сегодня пожалел! А если чихать будешь – враз вылечу! Понял?

Понял, - кивнул Фунтик. Заколебал ты уже своими ядерными угрозами. Лучше себя побереги. Чай не мальчик. А я уж как-нибудь. Без твоих лечений. Тоже мне, свинячий доктор выискался. Профессор кислых щей.

Он  выбежал мимо старика во двор и с любопытством огляделся. Солнце уже начало валиться на запад, но жара держалась еще душная, обеденная. Над смородиной и крыжовником лениво жужжали жирные навозные мухи, а одна, самая нахальная, села ему, Фунтику, прямо на пятачок. Он вознамерился было звонко чихнуть, чтобы прогнать нахалку, но благоразумно испугался спровоцировать Федотова на необдуманно срочное лечение. Поэтому  просто помотал головой и побрел полежать в тенек под верстаком. Делать было всё равно нечего.