||||||||

ТАТЬЯНА ВИЛЬДАНОВА
Я родилась в Подмосковье. После школы пыталась поступать в Ленинградский Государственный Университет на геологический факультет, но провалилась. Думаю, что, в конечном итоге, на решение приемной комиссии повлияла приписка под моим экзаменационным сочинением: «Вы, девушка, не туда поступаете. Вам писать надо».  Но в восемнадцать я была настолько твердо уверена, что во мне пропадает великий покоритель тундры и тайги, что годом позже  всё-таки поступила в МГУ на геологический. А четырьмя годами позже полностью утонула в театре. Играла в полупрофессиональной труппе, училась в Московском Государственном Университете Культуры на режиссуре, сама режиссировала. Затем судьба сделала очередной крутой поворот и я, вместе с мужем и дочкой оказалась в Париже, а затем в Женеве. Вот тут-то и вспомнились слова мудрого человека: «Вам писать надо». Вот я и пишу.
___________________________________________________________

ПЕРЕКРЕСТОК

Из окна гостиничной высотки видно небо. Оно чистое, как отмытое. Почти прозрачное в зените, оно густо голубеет к крышам, а ниже, уже между крышами, наливается таким cочно-розовым, что становится совершенно нереальным. Ещё ниже под розовой изнанкой неба струятся выложенные белыми плитами тротуары, стекающие в окруженную зеркальной чашей домов площадь. 

Наверное, то же самое видно из окон соседнего номера. И следующего за ним. И следующего…

А из комнат, расположенных по другую сторону коридора, видна Сена. И грузовые краны на набережной. И дома на противоположном берегу реки, в окнах которых отражается солнце. И ажурная иголка Тур Эйфеля. Возможно, ещё видна кудрявая линия Лебединого острова, струной растянутого между двумя мостами. Наверное, если приглядеться, то можно заметить, как по мостам проскальзывают  электропоезда.

Я отрываюсь от окна и иду к лифту, который медленно спускает меня на площадь. Потом сажусь в двухэтажный электропоезд, который везет меня по открытому перегону вдоль реки.  Я сижу на втором этаже, смотрю на Сену, на поверхности которой начинает дрожать солнце. Потом вагон ныряет в тоннель и мимо меня проносятся тени полутемных станций.

На одной из них я выхожу. Просто встаю, спускаюсь вниз и перешагиваю на перрон. Потом иду вдоль уносящегося состава, поднимаюсь по лестнице, сворачиваю в переход. Опять поднимаюсь. До тех пор, пока не оказываюсь перед серыми известняковыми перилами,  за которыми видна полоска зеленоватой воды, стена со вделанными в неё кольцами, кусок здания, обсаженная каштанами площадь, позеленевший от времени памятник древнему галльскому королю и Нотр-Дам, словно вросший порталами в площадь.

Париж кладет мне под ноги мост. Когда-то по нему ходили паломники. Теперь иду я, возможно, стирая своими туфлями следы их сандалий.

А, возможно, человек, по следам которого я иду, никогда не был паломником. Несколько минут он стоял вот здесь, где сейчас стою я. Возможно, он кого-то долго ждал, заскучал и облокотился спиной о камень. Потом устал ждать, повернулся лицом к реке и положил руку на перила именно туда, куда сейчас опускаю свою ладонь я. На мгновение я чувствую тепло его кожи. Потом убираю руку и иду по мосту в Сите.

Он тоже прошел здесь. Мельком глянул на грустную фигуру Божьей матери над порталом, потом, уже миновав площадь, задержался перед закрытой дверью "Святого Франциска", пожал плечами и пошел дальше.  

Я иду в потоке туристов. На соборной площади поток растекается. Одни идут к порталам, другие терпеливо ждут своей очереди фотографироваться на фоне собора. Старик африканец кормит воробьев. Он держит хлеб, а птицы зависают перед ним в воздухе.

Я иду по улице  мимо увитой глицинией двери ресторана, за которой видна деревянная статуя улыбающегося святого. Потом мимо круглых башен Консьержери. Потом по Новому Мосту я перехожу Сену и поворачиваю туда, где заканчивается Сите. Вот воспарила уже над ним  конная статуя Генриха Четверного, вот закудрявились кроны сквера бывшего Коровьего острова.  А вот уже и сам остров истончился и острой иглой вошел в Сену.

Я тороплюсь. Так тороплюсь, что без остановки прохожу место, на котором ещё не успели построить мост, с которого туристы будут фотографировать Сите.

Я поворачиваюсь спиной к Сене и вхожу  под арку.

После яркого света здесь почти темно. Так темно, что почти не видно колонн, поддерживающих полукруглые своды.  Между колоннами женщина играет на скрипке. Перед ней стоит открытый футляр, в котором серебрятся монеты.  Напротив, на афише под надписью "Сокровища Лувра" силуэт мужчины в коричневом плаще и берете.

Он тоже прошел здесь. Кинул монету  старику, крутящему ручку шарманки. Уступил дорогу въезжающей во внутренний двор Лувра карете.

Я вижу его сквозь струи фонтана.  Вижу коричневый плащ и берет, с которого на плечо свисает перо. 

Пока я огибаю фонтан, мужчина выходит на Риволи.

Теперь я уже бегу. Я выскакиваю на Риволи и вижу, как коричневый плащ  скрывается за решеткой Пале-Ройяля...

Я бегу по Риволи, расталкиваю прохожих локтями. У Комеди Францез я поворачиваю и влетаю в ворота.

Мужчина стоит спиной ко мне,  положив ладонь на решетку перед внутренним садом. Прямо напротив мраморного юноши. Пока я подхожу, на раскрытую ладонь юноши опускается голубь.

Я оказываюсь совсем рядом. Настолько близко, что касаюсь пальцами его плаща.

Мне становится жарко.

 Утро.  В окно моего номера врывается солнце. Такое нестерпимо яркое, что сразу накаляется одеяло.

"Вот и отлично! – я выскакиваю из постели и ныряю в крохотную кабинку душа, - отлично!... отлично!"…

Отлично, что солнце! Что небо за окном, как протертая бирюза, что ещё только восемь часов утра, и впереди у меня целый день. Целый день в Париже!

Кажется, я что-то пою. Или, по крайней мере, весело бубню себе под нос.

"Пари… Пари…" - уже стоя с расческой перед окном, старательно вывожу я.

Париж! Ты так невероятно стар. И так невероятно молод. В тебе перемешаны все эпохи и стили.  Мне часто кажется, что внутри тебя нет времени, но есть времена, в которых ты купаешься, как пылинка в радуге.  Возможно ты переплываешь из одного столетия в другое так незаметно, что, стоя на улице двадцать первого века, я даже не подозреваю, что вижу небо восемнадцатого.  И одновременно со мной кто-то стоит под небом восемнадцатого  и пораженно смотрит на ползущий мимо него автобус. 

У меня есть теория. Может быть, она бредовая. Но она моя. Я убеждена, что в этом городе прошлое  продолжает существовать параллельно с настоящим. А мы даже не знаем об этом. И не узнаем, пока не окажемся в точке их пересечения. Потому что  в таких местах, как на уличных перекрестках, на какое-то мгновение разные временные потоки сливаются и опять расходятся в разные стороны. И если в эти секунды успеть поменять поток, то можно попасть совсем в другой Париж.

Только сделав один шаг, можно уплыть в римскую Лютецию и увидеть театральное представление на открытой арене. Вместе с толпой подняться на трибуну, сесть на нагретую солнцем каменную скамью (на которую, прежде чем сесть, все остальные зрители предусмотрительно кладут пару подушек), купить у разносчика стакан воды или разбавленного фруктового сока…

Хотя, как раз покупать-то мне будет не на что… Денег нет!

Ладно, обойдусь без сока. И даже без билета!  Встану у входа, в толпе других неимущих и буду смотреть, как на арене ушлый римский слуга будет лихо обманывать жадного и бестолкового папашу своего хозяина. Возможно, где-то здесь, в толпе,  рядом с мной, будет стоять и великий Мольер.

Иначе, откуда ещё он мог взять  своего пройдоху Скапена? 

С точки зрения физики, вероятно, это – полнейший бред. Но я – не физик, а влюбленный в этот город мечтатель.

Время…. Здесь оно настолько материально, что его можно пощупать. Я кладу ладонь на камень тысячелетней давности. Возможно, каменщик, который построил эту стену, всё ещё здесь и, повернув голову, я встречусь с ним взглядом? Возможно, если я сожму камень крепче, то окажусь у подножия новоотстроенного Лувра, в лесах вокруг которого ещё протяжно воют волки.

Иногда, бродя по узким улицам Латинского квартала, мне кажется, что  перекресток где-то рядом. Возможно, вон там, на пересечении улиц Арбалет и Муфтар. Возможно, если я простою на нем достаточно долго, то в одном из этих домов откроется дверь, из которой выйдет женщина в чепчике и длинном платье.  Она поправит повязанный на плечах платок и пойдет по улице, на которой ещё нет ни мотоциклов, ни электрических фонарей. Потом она обогнет рыночную площадь, на которой ещё не  построен Пантеон, и войдет в церковь Сен-Женевьев. А если, проводив её до ворот храма, я пойду дальше, то выйду к Люксембургскому дворцу, который охраняют мушкетеры.

Иногда, поддавшись настроению, я стою и жду, пока меня не спугнет шум автомобиля.

     Сейчас  за моим окном новенький, с иголочки, жилой квартал Исси валь де Сьена. Настолько новый, что за окружающим меня порядком домов всё небо исчеркано подъемными кранами.  Напротив меня зеркальное здание какого-то офиса, парадный вход  которого выходит на матовую круглую площадь, покрытую выбеленной на солнце плиткой.  Пока я смотрю,  в проеме между домами останавливается трамвай. Потом трамвай уходит, а через площадь неспешно проходят  люди.

Наверное, я тоже сяду в этот трамвай, который довезет меня до ближайшей станции метро. А уже на метро я доеду до "Тур Эйфеля" или "Инвалидов". Или, может быть, сразу махнуть до "Сен-Мишеля"? 

А что?! Самое благодатное место для туриста. Можно перейти в Сите. Туда, где взлетает к небу тонкий шпиль Сен-Шапели. Где вечно набитая народом площадь перед Нотр-Дамом. Где в зеленых павильонах Цветочного рынка можно увидеть всё, начиная от экзотичной радермахеры в кадке,  и заканчивая луковицами тюльпанов, кучами наваленными на прилавок. 

Можно хоть на весь день утонуть в невероятном хитросплетении старинных улочек Латинского квартала. Насмотреться на неповторимую мешанину архитектурных стилей, поставившую в один ряд готический особняк пятнадцатого века и пожарную каланчу девятнадцатого. Постоять перед квадратной романской церковью или, оглянувшись, попытаться прочитать памятную доску на зажатом между доходными домами-гигантами крошечном домике кардинальской любовницы.  Можно дойти до площади перед Сорбонной,  летом почти полностью заставленной столиками. Послушать музыкантов. Можно войти в ворота Люксембургского сада, в котором на детских площадках верещат довольные дети, а по контуру цветочного партера меланхолично грустят беломраморные королевы.

А после Люксембурга можно вернуться в музей средневекового искусства, открытый в единственном сохранившемся здании средневекового монастыря Клюни. Трудно представить, что здание, и само невероятно старое, построено на подземных этажах ещё более древних римских бань, сохранившиеся обломки которых скоро отпразднуют своё двухтысячелетие.

Возможно, перекресток находится именно здесь, где-то между развалинами фригидария и бывшей трапезной, увешанной средневековыми гобеленами. Может быть, именно его охраняют вышитые на ткани единороги?

Возможно, в этом городе не я одна ищу его. Однажды я заглянула через плечо художника.  Сидя на нижней набережной, он старательно выписывал текущую перед ним воду, качающуюся у берега жилую баржу, мост и цветущий сад, последние пни которого выкорчевали, когда королевский двор переезжал из Консьержери в Лувр.

Перекресток… Как знать, возможно, этот мужчина нашел его. 

Возможно, найду и я. Где-нибудь в Сите. Или на площади Бастилии. В Лувре… или Рале-Ройяле…

Пале-Ройяль…

А почему бы и нет?  Я доеду до Сен-Мишеля,  осмотрю Сите, погуляю вдоль Сены, потом зайду в Пале-Ройяль и положу руку на решетку перед мраморным богом, на ладони которого сидит птица.

____________________________________________

Отзывы читателей, как обычно, ставлю на страничке авторов.

 Проза Вилдановой восхитительна и поражает свои мастерством. Где Вы нашли такого прекрасного Автора?! / Сол Кейсер /

От редакции: Где нашли, где нашли - в Швейцарии!