||||||||

ОЛЕГ НЕУСТРОЕВ, Новосибирск.
Здравствуйте! Хочу предложить на ваш литературный конкурс несколько своих очень коротких миниатюр. Надеюсь, они будут приняты вами. О себе: Неустроев Олег Алексеевич, родился и живу в Новосибирске, серьезно занимаюсь литературой последние 20 лет. Работал слесарем на заводе, штукатуром на стройке, затем более 20 лет журналистом. Служил срочную службу в армии. Публикаций на бумаге было две - в альманах "Молодая проза Сибири" в 2003 году и в журнале "Дружба народов" в 2008. С уважением, Олег Неустроев

___________________________________________________________________

ОТПУСК СЛЕСАРЯ ПЕТРОВА

Еще ворочался Петров, проснувшись в первый день, упорствовал, глаза не открывал. Но сон не утка глупая - подманивать его. Поднялся неохотно. В трусах по комнате ходил, поставил в кухне чайник на плиту. Пошел, умылся. Поскреб ногтем щетину. "Пусть борода растет", - подумал.

Он чай покрепче заварил в большой железной кружке. И пил, не обжигаясь, не дав ему остыть. Сидел, напившись, без движений. Осматривал пространство. И видел он: пятнисто-серый потолок, на абажуре паутину.

"Чего же я сижу? - Петров подумал, - еще и отпуск не отмечен". Собрался быстро и в трико, в сандалиях на босу ногу спустился вниз и вышел из подъезда. Купил закуски, сигарет и три бутылки водки - одну всегда на утро оставлял.

Пожарил два яйца, вернувшись, залил их майонезом, порезал колбасы, сказал: "Ну, с отпуском тебя",- и выпил водки полстакана и сразу закусил. Глаза закрыл и ожидал: огнем лилась по пищеводу, упала в жаждущий желудок и там уютно растеклась, согрелась водка и парила. Налил еще и молча выпил. А с третьей бабку помянул, - жена скончалась прошлым летом и больше у Петрова никого.

Ходила бабка в церковь. Петров ей не мешал. "Мне все равно", - он думал. Прибил ей полочки в углу, она поставила иконы, повесила лампаду. Теперь они остались. Но он молиться не умел, смотрел на них, как на картины. Лампаду зажигал, чтоб только вспомнить аромат, плывущий по квартире.

Он словно чувствовал ее, - сухие руки и лицо, и круглый маленький живот, и запах теплой кожи. Все увядало вместе с ним и тем роднее становилось. Пока смешливое лицо не обратилось в строгий лик, и он подумал в первый раз, - ничто их больше не роднит. Как будто жизнь прожил один. А может быть, придумал.

Теперь он закурил. Меняется пространство после третьей - неуловимо и легко, и время мягче протекает, не так безжалостно к нему. Скользит, как шёлковая нить, и раны рваные края без боли зашивает.

Петров пьянел. Одна бутылка опустела, стояла на полу. Петров открыл вторую, окурок в блюдце затушил. Поднял стакан и выпил. Последний отпуск у него, последний год работает Петров. Потом лишь пенсия и дача, - лопата, грядки, пескари. "Еще немного, - думал он, - еще лет десять может быть - и я с бутылки буду пьян, с одной бутылки, как пацан". Все чаще юность вспоминал.

Сейчас все хорошо. Пошел достал альбом семейный. Они вдвоем - в Крыму, на даче. Она всегда с улыбкой. Теперь, конечно же, фальшивой. Ну, может, просто неуместной. Не зря Петров сниматься не любил.

Сейчас, конечно, лучше, - Петров просматривал альбом без стариковских быстрых слез. Ведь год почти уже прошел и слез тяжелых не осталось. Но пустота не исчезала. И по привычке, засыпая, свободным место с краю оставлял. "Ну ладно, ну помянул, и хватит", - Петров подумал. Закрыл альбом, отнес его на место и вышел на балкон.

К зениту солнце приближалось. По-летнему палило. Исчезли запахи весны, - холодной, влажной, вот только что проснувшейся земли, подгнивших листьев прошлогодних и травы. Растаял снег в тени, просохли лужи. Пора на дачу.

На даче дел невпроворот. Соседка по участку на лето переехала уже. Всегда там раньше всех. И тоже вдовствует она. А через год - на пенсию ему: на даче жить до снега будет, колоть дрова, камин топить. Вставать с рассветом, с закатом спать ложиться. Работать, отдыхать - когда захочет. О чем мечтал всю жизнь. Вечерний дождь с грозой и солнце утром. Лопата, грядки, пескари...

РЕАНИМАЦИЯ

Темнело. За окном, а видеть мог я только через левую фрамугу, кирпичный угол виден был на фоне пасмурного неба. Я видел небо. Валил из неба снег и тихо падал мимо. Он мимо тихо пролетал. Без скрежета, без скрипа. Что удивительней всего, без боли абсолютно.

Почуял запахи я снова. Постели, йода и бинтов. Пока лишь эти. И еще. Неведомое чувство. Какое-то шестое. Как будто тело, настрадавшись, отдыхало. И впитывало воздух. Привыкало -ко мне, моим прикосновеньям. Я дней за пять до операции не чувствовал его.

Теперь оно родилось снова. К нему вернулся тот же дух. И радость обретения друг друга казалась счастьем им. Быть может потому, что от наркоза я пока еще совсем не отошел. Еще видения, пришедшие от боли, слабости, лекарств, наркоза, меня не оставляли. Поблекли лишь немного. И непонятно совершенно с реальностью смешались. И я боялся говорить о них кому-нибудь.

Себе боялся в них признаться. Что плод моего воображенья лишь они. Так явственно, реально виденья эти мне казались поначалу: как будто за стеной стеклянной кто-то умер; над телом женщина склонилась; и вот - не над моим ли?

Я был измучен, пока не задышал. Потом усилие я сделал, почти как при рождении, задышал и сразу легче стало. Движенья легких мне казались волшебством. И жизнь сама. И то, как быстро к ней мы привыкаем - хотел я есть уже.

И более того - хотел увидеть лето. Сверкающее солнце над рекой, приблизившись к закату, освещает, - мангал и стол, шашлык с дымком. Сухое красное вино ломает солнца луч в стакане. Я руку протянул. И в пустоту она упала. Меня не это испугало. Никто движенья не заметил. Не оглянулся от стола. Как будто помощь не нужна. Как будто пусто там, где я. И я припомнил снова: каталка, темный коридор. Никто из мертвых не пришел. Не поманил меня с собой. И жизнь не вспомнилась с начала.

Но что-то все таки случилось. Со мной произошло. Быть может, трепанация бесследно не проходит. Я бестелесен. Вокруг с тоскою воздух соткан. Так покоен. Лежит на мне, как покрывало. С больничным штемпелем в углу. Я вспомнил вдруг. Как Петр отрекся от Него. Отрекся трижды он к утру. И вышел вон.

 Я вместе с ним заплакал.

ТОЛСТОЙ

Почувствовал себя в вагоне, как в гробу. В пустом, большом, таком же деревянном. Его несли как будто быстрым шагом. А он от края и до края перекатывался в нем.

Был болен он. Хотел остановиться. Прилечь, уткнувшись в стену. Не двигаться никак. Не видеть никого - так надоели дочь и врач. На первой станции попавшейся сошел. И получилось хорошо - никто его не видел.

Вздохнув белесым паром, поезд скрылся. Лев Николаевич на станцию зашел. Нашел скамью пустую у стены. Прилег, пальто накрылся и уснул. Забылся в полусне.

Он мерз. Его трясло. В больном навязчивом бреду Лев Николаевич бежал. Его догнали. Накрыли теплым одеялом. Толстой открыл глаза. На нем действительно лежал большой, бараном пахнущий тулуп.

И он согрелся наконец. На спину повернулся. Устал от этого движенья и вспотел. Но чувствовал себя намного лучше. Легко и бестелесно. А рядом с ним мужик сидел, который и накрыл его тулупом.

Лев Николаич есть хотел. Он вспомнил, что где-то были деньги. Достал купюру и молча сунул мужику. Сперва мужик опешил, потом ушел, понятливо кивнув. С бутылкой водки он вернулся буквально через пять минут.

Скамью свободную придвинул. Накрыл ее куском холстины. И на тряпице разложил: шмат сала, лук, соленый огурец и серый круглый пышный хлеб. Достал стакан граненый из кармана. Протер его: «Давай, дед, поправляйся», - Толстому первому налил совсем чуть-чуть не до краев.

Толстой протяжно выдохнул и выпил. Заел тотчас же огурцом. Мужик не медля хлеб отрезал, дурманящее сало сверху положил. Лев Николаич жадно ел. И ощущал, как спирт толкает кровь к ногам и голове. Насытившись, уснул.

Теперь спустился он в подвал. Там жарко и темно. Горячий пол неровный. Босым ходил Толстой и ноги обжигал. И душный смрадный запах ноздрей его касался. Недомогал еще немного. Еще был болен он.

Еще гордыня не исчезла, - Творцом он чувствовал себя. И жажда слов пустых, бумажных, - не оставляла мозг его. Он сочинял в бреду сюжеты, характер складывал героев, движенья, лица вспоминал. Но нить повествования больного мучительно рвалась.

Лев Николаевич устал. Он столько времени писал, что жизнь его сама в литературу превратилась. Смотрел теперь со стороны, из темного подвала, и понимал, что жизнь уже прошла. И ужасался, тосковал. "Ни слова больше, - он подумал, - не напишу я - буду жить".

Открыл глаза. Мужик с ним рядом сидя спал. Мужик не ведал про Толстого, а хуже жить от этого не стал. "Но и не лучше", - Лев Николаевич подумал. Одернул тут же сам себя:"Ты ничего не сделал для него. А только возомнил".

Светило солнце сквозь окно. Толстой был слаб совсем еще. Поднялся, сел, к стене спиною прислонившись. Мужик проснулся: «Ну как ты, дед, - спросил, - получше?». Лев Николаевич кивнул: «Почти здоров. Пойдем, я угощу».

Надел свое пальто. Мужик забрал тулуп. Пошли в буфет вокзальный. Лев Николаевич к водке заказал горячий жирный острый борщ. Который огненной рекой, парящей, алой, совместно с водкой ледяной, сперва контрастно, а затем - перемешается и растечется по желудку. И вызовет испарину на лбу. Тогда и будет он здоров.

Они распили штоф и закусили. При расставании Толстой хотел дать денег мужику. Но тот не взял. Лев Николаевич купил ему бутылку. От водки он не отказался. Поблагодарил, сказал: «Бывай здоров», на первый поезд сел и скрылся.

Толстой не сразу вышел из вокзала. Чего-то он боялся. Присел на ту же самую скамью, глаза закрыл и отдыхал - от снов, болезни и обеда. Так было хорошо, что он не думал ни о чем. А просто наслаждался. Практически ничем.

Собрался с духом Лев Толстой. Уверенно поднялся. Не торопясь и аккуратно, на пуговицы все свое пальто он застегнул. Оправил воротник и нахлобучил на голову шапку. Открыл большую дверь. Весной запахло. Снегом талым. Апрельским ярким солнцем. Толстой не двигался сначала, а постепенно привыкал - к выздоровленью своему и собственным движеньям. Затем дорогу за вокзалом разглядел и двинулся по ней.

Он шел обратно. В монастырь. Его ждала там радостная весть.

ПАУТИНА

Перед рассветом самым, лишь чуть ослабнет темнота и запахи травы отяжелеют влагой, с конца листа он начинает ткать. Ковер воздушный, мягкий, слабый. И в мягкой слабости смертельный. Поверхность липкая его, похожестью своею на перину, прельщает многих перед сном. Последним, вечным, беспробудным.

И с края одного листа, он, на другой перелетев, снуёт без перерыва по им же созданным мотивам. Так на ковер похожа паутина. Так на петлю походит каждый узелок. И сунуть голову в него стремятся многие к утру.

Они запутались в сети.  Они в отчаянье мятутся. А он за нити дергает почти готовой паутины и слабое движенье их на окончанье чувствует ее. И к ним он не спешит. Смертельный яд таким уже не нужен.

Но вот последний связан узелок. И в центре паутины отдыхая, за слабым ветром вслед качаясь, он вскоре без работы заскучает. Когда окончено плетенье, тоска преследует его. И снятся новые мотивы. Пока не дунет ветер сильный. Сорвет крепления с листов и паутина вместе с ним с порывом ветра полетит в свободный сладостный полет.

Вот тут он понимает, что никакой он не ловец всесильный  смертных слабых, а сам безвольная добыча. И ждет, держась за нити, куда судьба его прибьет. Летит, охваченный волненьем, свободой опьянен. Пока бездушный ветер его творенье в клочья рвет.

А приземлившись, совсем немного отдыхает. На лист березовый взбираясь, перед рассветом самым, лишь чуть ослабнет темнота, с конца листа он начинает ткать.

ДЕД

 Я чертей тогда боялся. Не помню, почему. Спросил у деда:

  - Дед, ты черта видел?

  - Да, видел раз.

  - А где?

  - Да в кузнице когда работал, смотрю, он за спиной стоит.

  - Дед, он страшный?

  - Когда боишься — страшный, а коль ты с Богом, он сам тебя боится.

  - А ты боялся?

  - Тогда уж нет. А раньше бы, конечно, испугался. Такая злая морда. Глаза горят. Из пасти вонь.

  И я себе представил, забрался в угол живо, накрылся одеялом. И не вылезал до вечера, пока родители за мною не пришли.

  Отец принес с собой три литра пива. Налил стакан и отошел. Никто и не заметил, как я все пиво выпил из стакана и завалился пьяным спать, и не боялся ничего.

    Еще постился с дедом. Он резал редьку мелко-мелко, зеленый лук, ссыпал в глубокую тарелку, домашним квасом заливал. Потом мы это ели. И этот запах горькой редьки и кислый кваса вкус, сводящий скулы, я помню до сих пор. А бабка не постилась. Пекла огромные, как лодки, пироги. С печенкой, с мясом и с яйцом. И булки стряпала еще. Чуть увлажненные душистым чесноком, из теста с салом колобки варила. А дед ругался на нее: «Грешу через тебя», — когда бранился, говорил. Всегда мне было интересно, как это происходит у него. Казался мне безгрешным он в то время. Таким же, как и я.

  А днем молились с дедом. Вставали к образам, и дед, прикрыв глаза, губами молча шевелил. А я молитв не знал. И дед мне говорил: «Проси у Бога все, что хочешь». Я велосипед однажды попросил, а Бог сказал, наверно, деду, иначе как бы он купил?

  Постился с дедом я неделю, пока отец про это не узнал. Они ругались целый вечер, и дед потом сказал: «Пойду, однако, на болото помирать, наверно очередь пришла». Совсем недалеко от нас болото разливалось — через шоссейную дорогу. Но он ошибся. А может, смерть ошиблась. Совсем немного, впрочем: в соседний двор в тот раз, за бабой Полей, заглянула.

  У бабы Поли был фруктовый сад. Такая редкость в нашем крае. Стелились яблони в саду, кустилась вишня, малина сладкая и крупная росла. В саду у бабы Поли мы не воровали никогда. Она сама нас угощала и не жалела ничего из сада.

  Теперь она лежала без движений. Спокойно абсолютно. А дед читал над ней потрепанную книгу. И две свечи, стоящие у бабы Поли в изголовье, клонили огоньки, когда страницы он листал или входил проститься кто-нибудь. И свет скользил от них по желтому лицу, морщины двигая его, как будто баба Поля улыбалась.

  А сад в то лето буйствовал огромным урожаем, с ней прощаясь. И нас проститься с бабой Полей приглашал.

  Мы ехали за ней сначала по шоссе, что от болота отделяло наш поселок. Потом в тенистый бор свернули и по дороге, рыхлой и песчаной, в узлах от корневищ огромных сосен, проехали немного. Остановились в тупике и дальше гроб несли на поднятых руках, чтоб за оградки он не задевал. А день чудесный, ясный был. Нежаркий абсолютно. К сосне огромной, в три обхвата (моих все пять, наверно), я прислонился головой и снизу наблюдал, как от вершины к облакам душа моя плывет. Наполненная запахом сосновым.

  В могилу опустили гроб, скатали полотенца, и незнакомая вальяжная старуха кутьи мне напихала в рот. Я выплюнул за дерево ее. И риса сладкого с тех пор я есть не мог. И не постился больше.

  А дед, конечно, умер. Но через тридцать с лишним лет. Уснул и не проснулся. С улыбкой на лице. С бельем посмертным рядом, на древнем, обитом жестью, сундуке. С огромным прошлым, в котором черта не боялся. Грешил в котором, на не постившуюся бабку матерясь. В далеком прошлом, где я постился вместе с ним.

  И вновь поститься начал я в тот год.

_________________________________________________________

Отзывы читателей, как обычно, ставлю на страничке авторов.

!!! Олег Неустроев - что это такое, как такое назвать - смешение прозы (миниатюра) и белого стиха?..
Заворожил.
Я вообще-то с некоторой настороженностью встречаю игры со словом. Слишком часто это самодостаточное явление - технический прием с минимальной смысловой нагрузкой.
А у Неустроева - такое странное кружевное плетение текста. Хочется отдельные фразы рассмотреть на свет, повернуть, потрогать...
Я его читаю с дурацкой улыбкой - так мне нравится:
"И с края одного листа, он, на другой перелетев, снуёт без перерыва по им же созданным мотивам" - авторской строчкой о самом авторе.
Лен, здорово-то как, да?! / Из письма в редакцию. Наталия Акопова /