Татьяна Мушат

ОДНОКАШНИКИ. RU
(Повесть в диалогах)

С крыши на крыльцо, отстукивая время, падают  вслед только что прошедшему дождю тяжелые редкие капли. Промежутки между ними наполняются пустотой и томлением. Промежутки становятся все длиннее, и в пустоту просачиваются  воспоминания о похожих дождях, а потом и о непохожих дождях и о разных ситуациях, которые складывались и распадались под дождями и без них.
Целина, совхоз, середина пятидесятых, конец сентября.
Другими словами – они студенты, будущие инженеры-радиотехники, работают в совхозе, бесплатно, их как-то кормят, не сравнить с прошлогодним колхозом, когда не кормили почти никак, они мерзнут, они грязные, когда их отправят в город – неизвестно. Смена им не пришла.

Другими словами – распахнутое солнцу бесконечное желтое поле и желтые волны, на которых вдали, в желтом мареве плавают черные комбайны. Непрерывающаяся желтая река тяжелого зерна течет из комбайна в машину, из машины на ток, там река закручивается, потому что там они сушат зерно, подбрасывая его деревянными лопатами как можно выше, и выше, и выше, а зерно все прибывает, и вот уже по колено…по пояс…по пояс…ой!...опять его в машину, потом на зернопункт, потому что все элеваторы в округе уже полны, и в них нет места для новой порции небывалого урожая.

Другими словами – бескрайняя ночная тьма пахнет легким морозом, пахнут морозом громадные звезды и подмерзшая полынь, вода в местном озерце, которое совсем не видно во тьме вокруг, пахнет морозом и домашними утками.

-    Ты какую погоду больше всего любишь?
-    Не знаю…а, знаю…ранние сумерки, чуть серофиолетовые, тепло…- отвечает она.
-    А я – дождь.
-    Теплый?
-    Все равно…чтоб дождь…и идти сквозь него…и идти…
Услышав голоса, на озере громко закрякала запоздалая утка, то ли возмущаясь, то ли призывая.
-    Вот дура, ее же схватят и в суп, - сказала она.
-    Да нет…здесь народ нынче сытый…не станет связываться, - ответил он. - А ты чего сейчас больше всего хочешь?
- Бабушкиного супа. Ты знаешь, какие супы она варит?...м…м…она поваром работала.
-    Мамина мама?
-    Да нет…она не совсем родная бабушка. К нам пришла, когда мне было шесть месяцев и осталась жить. Ей десять лет было, когда родной брат ее из дома выгнал - голод стоял. А родная бабушка немного шьет…ее когда-то, давным-давно, в Красноярске, в революцию, француженка обучила особому крою, без выкроек. Получается красиво. Но она редко шьет – боится, что кто-нибудь донесет фининспектору. Еще бабушка романсы старинные любит петь. Мне поет, а чаще себе под нос.
- А я заметил, что ты как-то особенно одета. Ты, вообще, особенная. Вот телогрейка на тебе с бархатным воротничком…
-…и резиновые сапоги с утиными пометками. Пойдем отсюда, а…?
- Пойдем…А вон Большая Медведица, видишь?...а вон Малая… Полярная Звезда, видишь?...в ковше Большой соедини по вертикали две звезды и продолжи прямую…на ней Полярная сидит…видишь?...это конец хвоста Малой Медведицы. Представляешь, сколько людей смотрели да и сейчас смотрят на эту звезду! Вообразить трудно…и все с надеждой…свидания на ней назначают…мысленно…А знаешь…давай и мы…
- Нет-нет-нет…я не хочу…не хочу  назначать…
- А знаешь, чего я больше всего хочу…не сейчас…вообще?
- ?
- Поймать сигнал с какой-нибудь звезды. Сделать приемник широкополосный, мощный…ловить, ловить и вдруг…поймать. Ух!
 - Так ты же должен знать, что это тебе…ну, землянам, сигнал, не просто так…шум… Значит, они там, со звезды, должны посылать что-нибудь знакомое тебе…я не знаю, что… знакомое  что-нибудь…Они что…? Знают про нас?!
Кто-то из парней выскочил из сарая, где вся их студенческая группа жила уже около месяца, споткнулся о бревна, валявшиеся у входа, выругался и пропал в темноте.
Из совхоза их вывезли в октябре – на полустанках казахи в стеганых халатах продавали громадные красные яблоки аппорт. Яблоки лежали горкой прямо на присыпанной снегом земле.

Учебный год спешно втискивался в отведенные ему рамки. За ним проскочил следующий. И еще один.
Из космоса пришел сигнал, которого ждали. Ну, не совсем тот, но сокурснику (первому в мире) удалось поймать своим любительским радиоприемником сигнал первого искусственного Спутника Земли. “Бип” – “Бип” звучало совсем близко, почти интимно.
Никто тогда и не думал, что этот срывающийся голосок из космоса проложит ему, студенту, прямую дорогу в самое секретное, тайное, самое престижное НИИ в городе. Потом, потом, все это будет потом.
 Сейчас только  вперед! Где-то рядом, совсем близко, может, за окном, может, в нас самих звенит радостными песнями и отсвечивает солнцем надежный и секретный до прозрачности Железный занавес.

- Ну что ты с ним заигрываешь? А вдруг он женат? Какой-то он взрослый…
- Ничего не заигрываю…он сам…ой…идет…
- Застряли вы, девочки, в раздевалке, застряли. На лекцию опоздаем.
Он помог ей снять пальто, слегка задержав руки на ее плечах. Она замерла, чуть откачнувшись.
- Ну вот, видишь? Видишь? – опять пристала подружка.
- Так сам он…хочешь, поспорим: неделю с ним не разговариваю и не смотрю в его сторону. Хочешь? Давай.
Неделя прошла, к концу она подзабыла о споре, но пару раз ей незаметно от подружки удалось поймать его вопрошающий взгляд.
Институт был новый, общежития не было, все приезжие (их было больше половины) снимали у хозяев углы и койки, поэтому вечеринку по возвращении из деревни организовали у нее, как у местного жителя, да и мама ее была совсем не против.
Из всех пришедших мужчин мама выбрала именно его, и у них сразу начался оживленный разговор о мудрой аграрной политике Партии. Мама смотрела на него с любопытством. Как она потом сказала – он был представителем новой послевоенной партийной интеллигенции. Он говорил, как и на трибуне комсомольского собрания неделю назад, о необходимости личной инициативы в решении больших задач, стоящих перед Партией и народом.
Все давно уже просочились из дома на ближайшую танцплощадку, и только она стояла в нерешительности.
- У тебя замечательная мама, - сказал он, выходя. Он нашел ее руку, крепко сжал.  Рукопожатие относилось, скорей всего, к маме. – Ты прости, я не хочу танцевать. У меня еще дела на сегодня. Догоняй остальных.
Она глубоко, с облегчением вздохнула. Ей совершенно, ну совершенно не хотелось сегодня взваливать (но это между нами, девочками) на себя дела Партии. Она и понятия не имела, что дела эти на нее уже взвалили, как только она перешагнула порог института…а может, еще раньше – в детском саду…а может, еще раньше…мама взвалила…потому что Революцию делала в свои семнадцать, майором медицинской службы всю войну прошагала…ее, свою доченьку, сильно любила и старалась сберечь, до конца своей жизни так и не разобрав, что опаснее – бунтовать или схорониться.

Так сложилось, что ко многим экзаменам они готовились втроем у нее дома – ее подружка, она и он – спокойный, приятный, воспитанный мальчик из центральной школы их рабочего города. Бабушка варила им на день полуведерную кастрюлю супа и, чаще всего, куда-нибудь уходила, уверовав, что они действительно готовятся к экзаменам.
Компания была хорошая, вроде  делового союза. Ее немного удивляло, что в учебном материале она разбирается медленнее всех.
- Вот электронная лампа, видишь? – он вытащил какую-то лампу из кармана. Явно поломаную. Кто бы ему настоящую дал…- Это катод, это анод. Включаешь, и из катода к аноду электрончики бегут, то есть ток…
- Из-за тепла, что ли?
- Почему из-за тепла?
- Ну из-за чего? Сидели-сидели и вдруг побежали…
- Побежали и все. Главное, запомни – из катода к аноду. Слушай, а что ты  в электротехнический пошла?
- Ну а куда? В мед, пед или замуж? Куда еще-то? Конечно, можно работать устроиться…да неудобно… все в институты подались, а я, как недоразвитая, работать…И потом, знаешь, у меня радио давно в жизнь вошло…правда, боком, как-то… - Он расположился слушать. Подружка строчила шпаргалки. – Как себя помню, у нас на тумбочке стоял радиоприемник – шоколадно-коричневый такой, красивый. Его редко включали, а когда отец ушел на войну, так и совсем перестали. Мне даже ручки трогать было запрещено. А потом пришли трое в форме, все трое строем прошли к приемнику, один развернул его, открыл заднюю крышку, не разбираясь, выдрал из него внутренности, сложил в портфель, и они ушли. Я плакала. Бабушка думала, что я испугалась чужих дядей. Вот она испугалась, так испугалась… Теперь-то я понимаю – мне показалось, будто тот, в форме, осквернил запретное, почти святое.
После этого случая каждый вечер, как темнело, бабушка запирала входные двери на два замка – боялась, наверное, что военные вернутся за мамой. Они не вернулись. А приемник, оказывается, вообще, нельзя было держать в доме…подсудно. Вот…такой должок у меня…не знаю точно – перед кем…
- Ну обьясни по-человечески, что там дальше с катодом случилось?
- Не сомневайся…расскажу все, что знаю… 

…это было его первое видение ее, которое, со временем отодвигаясь и вбирая в себя его последующую жизнь, становилось все значительнее, таинственнее и прекраснее. Как старинная картина в дорогой раме, вбирая в себя время, становится не тяжелее, а легче, почти воздушной. Такой сгусток чистого воздуха в дорогой раме памяти.
…тесный коридор набит абитуриентами…и вдруг он видит ее. Она стоит в свободной позе, слегка опершись о стену сведенными за спину руками и согнутой левой ногой. Рассыпанные темные волосы обрамляют красивое продолговатое лицо, в пухлых губах или в зеленовато-серых глазах прячется улыбка, и глаза с любопытством смотрят на него. Белое в черный горошек платье облегает легкую фигурку, стройные тонкие ноги в белых носочках со шнурками, а на шнурках болтается по две кисточки. На нее хочется смотреть. Он с удовольствием бы стоял и смотрел. Стоял бы и смотрел. Но тут его вызвали в приемную комиссию. Сказали, что он зачислен в институт. Ух ты, какая отличная новость. Он поспешил обратно в коридор, но девушки там уже не было.
Потом они пять лет проучились вместе. 

Как-то однажды он пригласил ее  к себе в гости. Жил он за городом. Надо было ехать на пригородном поезде. Он встретил ее на станции, и они пошли к дому.
Дороги не было, будто она и не нужна была здесь – здесь ходили друг за другом и поодиночке только самосвалы и трактора, перемешивая уже много раз размешанную жирную грязь. Пешеходы, как правило, случайные, передвигались по толстым трубам, проложенным поверх грязи, стараясь как можно быстрее проскочить ее и выйти на сухой берег, который, по идее, должен где-то существовать, может, у тех вон сосен, ну а может, и ближе. Вообще-то, трубы не были предназначены пешеходам – по ним текла бесконечная пульпа из пункта А в пункт Б и из пункта Б в пункт А, и пункты эти едва определялись по цвету грязи в беспредельном месиве. Сосны, которые оказались на краю, тянули свои ветви к свету, а самосвалы и трактора швыряли  на них тяжелые тягучие черные лепешки день за днем, день за днем, а иногда и ночами.
Тропинка, слегка прочерченная по подлеску, все-таки, нашлась. Все это было дном будущего рукотворного Обского моря.

-  Пришли.
Они остановились перед дверью барака, скорее, землянки. У нее почему-то больно стукнуло в сердце. Вот оно что! Он не только за себя борется, еще и за мать с отцом да и за бабку с дедом… Здесь конца нет. И начала нет.

Алтай – это горы. Всего ночь езды на поезде от их города. Каким-то образом, теперь уже непонятно каким, может, самым обычным, им с подружкой удалось купить турпутевки по Алтаю. В то время любителей ходить по горам было все-таки не так много, а тратить деньги на что попало – еще меньше.
Алтай – это луга с травами выше человеческого роста, колдовские озера с цветными туманами, горы со снегом в июльскую жару, реки, как отглаженные ленты для праздничных бантов, и реки, как водопады.
К  следующему лету она снова хотела в горы. Путевок, естественно, не оказалось. Единственный вариант – сколотить свою группу.

-    Пойдем с нами на Алтай?
-  С кем с вами?
-    Я, подружка, ты и еще надо найти четвертого. Можно и пятого.
-    Я не могу.
-    Да ты не знаешь, от чего отказываешься! Там такая красота! И не сложно. Пойдем, а…?
-    Нет, я не могу, - отказывался он мягко, почти смущаясь.
-    Ну почему? Ты же в колхозе таким завхозом был – всех мог накормить…и кобылу дали тебе в помощь…
-    Вот в мужья позовешь – пойду. Позовешь?
-    Не хочу я замуж. Я в горы хочу.
-    В горы не могу. Я же хромаю, - выдавил он из себя, будто это было тайной.
-    Ну и что? Хромай себе, ты же…
И вдруг она поняла, что его хромота, и правда, сильно осложняет ситуацию: им не убежать, не защититься. Может, они никого и не встретят на тайных тропах, ну а если…? Амнистия-то совсем недавно прошла. Где и прятаться, как не в бездонном Алтае…
-          Ну ладно. Все. Не едем. – Сначала она решила на него посердиться немного, но потом передумала.

Она кружилась… кружилась… кружилась…
Сменялись кавалеры…один как-то особенно часто. Она не против, пусть. Он в волейбол хорошо играет. Правда, вчера на тренировке накричал на нее за то, что не смогла подобрать несколько раз подряд нижние пасы.
Да и другой совсем неплохой, даже лучше волейболиста – высокий, широкоплечий. Она просила его поработать с ней в парной акробатике, они бы хорошо совпали по весу – для него она и не тяжелая совсем – сорок восемь килограммов (это тренер все: “худеть надо, худеть надо”). Так не захотел, говорит: “еще нехватало - девчонок таскать на рукаx, на голове, на шее.” Вот на шее как раз не обязательно. Да ладно…не хочет – не надо…О, опять волейболист…о…о…о…й…й…й!!!

Все упало…все…все…все упало!
…это они упали, со всего размаху упали куда-то под сдвинутые столы, под стулья…ужас…стыдно-то как…но ведь они вдвоем упали…это волейболист ее не удержал…не одна же она свалилась под стол!
И в этот момент ОН увидел ЕЕ – всю сразу – от шальных раскосых глаз до оголившихся коленок. Куда-то исчезли столы и стулья, исчезли люди, она оказалась рядом с ним… нет, она оказалась внутри него…нет, вместо него, - все вокруг была только она и ничего больше.

Почему ты плачешь, девочка? Разве тебе никто не сказал, что вот это, вот такое обладание друг другом и называется у людей счастьем? И бабушки не сказали? Ай…ай…ай…наверное, жалеючи тебя, промолчали…

- Но только, мужики, как договорились. Играете “Ландыши” там, то-се, хуе-мое…Гершвина…ну, разок, между делом…Никаких Брубеков. Предупреждаю, - посуровел голосом тщедушный на вид инструктор райкома партии.
Они выгрузились из трамвая на остановке Дворец культуры. Впрочем, выгружать надо было только контрабас, который никак не пролезал в застопоренные морозом двери. Труба, сакс и кларнет места не занимают. А ударные и ф-но Дворец давал на прокат. Молодец, Дворец. Уважает студентов. Вполне возможно, что и денег подкинет за концерт, хотя едва ли…
…Во дает…Брубека…никто и не думал его играть, потому что не можем…это же Бог знает что такое…это такая гармония…эта неповторимая аритмия в правой и левой руке…непостижимо, как это играть, даже если бы и разрешили.
Прошло больше часа, а под сводами Дворцового зала все метался один и тот же женский голос, в который раз спрашивая:

Мишка, Мишка!
Где твоя улыбка,
Полная задора и огня?

А Мишка не откликался.
Брубека…сыграть бы его когда-нибудь…живут же где-то люди, могут слушать его сколько угодно…
…и солнце там каждый день…и морозов нет…у нас-то сейчас, наверное, все сорок. Он тихонько открыл тяжелую входную дверь, прихваченную по углам язычками инея, пробрался по короткому темному коридору в их комнатку и лег рядом с ней, стараясь не задеть. Ей завтра к восьми утра на другой конец города, в этой промерзшей трамвайной жестянке, где и окна-то выбиты. Вот черт, никаких моих “халтур” на такси не хватит…

- Слушай, малыш. У меня к тебе вопрос. – Лето. Они сидят на скамейке в городском парке. Почему-то в парке – не в лесу, не на реке. Наверное, срочный вопрос, не позволяющий отвлекаться.- Я, вот, никак не могу решить, чем дальше заниматься – музыкой или техникой. И то, и другое интересно…даже не знаю, что больше. Правда, я люблю джаз, а его играть не разрешают. Вот технику не запретят – без нее в современном мире не прожить.

Они еще не поняли, что запретить можно все. Можно отнять у человека саму возможность работать, а можно, наоборот, подарить ему эту возможность как высшее благо:”На свободе и радуйся, сука”. Молоды они были. И вопросы трудные. Да и решали они за всех – за своих больных мам, за отцов, начисто отсутствующих по семейным обстоятельствам, за будущих своих детей, за себя, наконец.
Значит, техника. А музыка…ну что ж…на свадьбу, вот, подарили патефон.

…ну, а с этой что будем делать? – спросил председатель выпускной комиссии. – Замужем, вот-вот декретный понадобится. Ох, девки, ну что с вами со всеми делать? Хоть на селе, хоть в институте все замуж спешат. Ну какие дети от нынешнего инженера? Ни здоровья у него, ни квартиры, денег один пшик, да и некогда ему… - рабочий день не нормирован, субботы рабочие. Он резко замолчал. Повисла неудобная тишина.
- Почему вы так думаете? – встряхнула тишину начальница отдела кадров, маленькая, худенькая, в зашнурованных пионерских ботиночках, член партии чуть ли не с пятнадцатого года. – Вы полагаете, что наши передовые наука и промышленность портят генофонд? – она тоже резко замолчала, будто вывод, только что сформулированный вслух, ее испугал.
- Да что вы, что это вы такое говорите…где вы этого понаслушались? Ох уж эти мне генетики…только выпусти их на волю…Так…давайте поступим таким образом – дадим ей свободный диплом. Пусть сама устраивается. Найдет что-нибудь. Девочка видная. Не пропадет.

Помотавшись по заводским отделам кадров около месяца, данного ей на трудоустройство, настороженная и даже пристыженная своими неудачами, она появилась у смотрового окошечка отдела кадров одного из исследовательских институтов города. В тот день там были затребованы инженеры-радиотехники-антенщики.
Нескольно неподвижных претендентов сидело на лавке в маленькой комнате, где был еще стол, привинченный к полу стул, сейф и зарешеченное окно на улицу, в которое виднелись только безостановочно шагающие ноги.
Вызвали представителя отдела, сделавшего запрос. Пришел молодой парень в клетчатой рубашке, слегка полистал выданные ему для ознакомления документы. Начальница спросила: “Ну, что, берете?” “Да”, - ответил он. “Кого?” “Эту”, - кивнул он в сторону девушки и сразу вышел.
Откуда-то взявшиеся цветные мячики запрыгали у нее перед глазами и даже в носу и в горле. Наверное, от радости – все так удачно сложилось. Завтра она выходит на работу к восьми утра, а послезавтра  едет на сельхозработы на полтора-два месяца, пока будут готовить ее документы, соответствующие почти самому высокому грифу секретности.
Она вышла на улицу. Цветные мячики улеглись. Вдоль проспекта слабый ветерок  заметал первые снежинки. О том, что ВЧ-излучения, вроде бы, вредны для организма, и особенно, для материнского, она, выйдя на работу, прочитала в технических американских секретных журналах. Об этом только-только начинали говорить по ту сторону Железного занавеса, где вообще все не как у людей.

Вот так, или почти так, все и было пятьдесят лет назад. Многих из тех, о ком здесь говорится, уже нет в живых. Но есть еще и живые.
- Ну скажи, скажи ты мне, пожалуйста, ну почему вы уехали? Хорошо…муж еврей…профессор…но его же здесь не били, нет? Работать давали…большие деньги платили…Что еще-то? Ну что еще-то? А Изя почему? Он такой хороший парень был! Ему какая разница, где паять и где платы разводить? В США или в России?
- Мальчики, милые, нецелованные мои мальчики, не будем ссориться. Неужели вы не понимаете? Этот Железный занавес, за которым мы так долго жили, покрыл нас всех, как бык корову…ну покры-ы-л и все тут. – Она замолчала. (Ну вот, не хватало ей сейчас разозлиться.)
– Он не только нашу – и мою, и твою, и всех наших – нашу девственность нарушил, он, занавес этот, завернул каждого из нас и поимел вместе с нашими детьми и внуками. – Она опять замолчала. Злости не было. Тишина тянулась до тех пор, пока не начала сгущаться. И в этот сгусток тишины она будто плюнула. - Он мозги наши нарушил … задумывались? – Она опять замолчала. Может, ждала ответа, хотя точно его знала:” Нет, не задумывались“.
- Еще Гражданская война по степям гуляла ( ну вот, теперь ее на эпос потянуло..не надо.. зачем..?), еще война гуляла, а уже встал вопрос: как формировать нацию. Нация-то требовалась с духом коммунизма. (Все, теперь ее понесло, как молодую кобылу,  со шлеей под хвостом.)
- Богатая страна Россия. Много в ней всего – и хлеба, и книг. Слишком много, - решили вожди.  Хлеб сожгли, а книги сожгли не все. Часть спрятали, а часть (и не малую, тщательно отобранную часть из беспредельного кладезя классики) отдали в пользование молодым. Так вожди получили возможность контроля над молодежной базой данных, выражаясь современным языком. (А не пора ли мне заткнуться? …нет?  Кому это надо-то? Мне, доживающей свой век в чужой загранице, им – доживающим свой век чужаками в отчей стране?)
Затем они обязали молодых хранить врученные им образцы в качестве эталонов. Причем, хранить необходимо было в активной памяти народа – чтобы народ знал, чтобы не забывал, чтобы народ любил.
Базу расширяли не раз. Туда пошла, например, римская философия, пропущенная через большевистское сито, набело переписанная кровавая французская революция – то и другое как иллюстрация преемственности идей.
Туда пошли кое-какие мифы древней Греции, организовав аллегорическую перекличку времен. Тут-то и оказалось, что миф, как художественная форма с малой, но красочной пайкой информации, направленной, в основном, в подсознание, и  есть самая удобная форма для переваривания.
В базу пошли мифы о нашей Октябрьской революции, мифы о счастливой жизни нашей деревни, мифы военных лет и нашей мирной жизни – все, что слагалось по отточенным образцам абсолютно проверенными лицами.
И самый главный миф, в который народ должен веровать, как в  молитву, - это миф о необходимости оберегающей нас всех системы ГБ. Будет ли она в виде занавеса из железа или занавеса из шелковых пионерских галстуков, будет ли вообще невидимой или  даже называться будет не так – это все не важно. Важно, чтобы народ с ней жил. Жил, жил и …сжился.

Наконец она замолчала.  Неозвученные доказательства чьей-то вины и сатанинских расчетов еще толпились в ее голове, но говорить расхотелось. Ну что сейчас говорить об этом? Страна СССР развалилась…мифы устарели. Кто сейчас в лице Максима Горького узнает Буревестника? Кому, кроме Маяковского, засветил хоть раз закат в сто сорок солнц? Да и Василий Иванович Чапаев в образе лирического героя уже не хватает вас за  душу. Да и кто он такой, этот старикашка? Устарели…устарели мифы.
И только главный миф – нетленный. Потому что он нерукотворный. Он с нами. Он в нас. Он – это мы. Устарели, говоришь?... 

                          Берегите наследие! Наше наследие – это наше счастье!
                          Тема урока: Мы счастливые!
                                               Мама моет раму.
                                                                  Папа моет маму.

                          Или так. Тема урока: Кто там шагает правой?                                                                            Левой!
                                                                                       Левой!                                                                                                Левой!        

 …да, а техника-то…
 Ну, с техникой вообще все просто: техника – это то, что стреляет. Даже если, согласно техническим данным, она не должна стрелять, все равно будет. “Бу-у-дет! Где автор?! А, так… тогда любого из этой группы. И чтоб изделие на полигон через три недели. Нет, через две”.

- И вот теперь скажи ты мне, мой спорщик, - она заговорила опять, но почему-то шепотом, будто давняя привычка все еще заставляла ее говорить шепотом о делах с грифом “секретно” , - скажи, мой спорщик, до сих пор верующий в разум государства и духовность церкви, скажи, мой мальчик, почти неподвижный теперь и почти слепой по профпринадлежности, ты хоть раз  ставил свое имя под своим проектом? Только кликуху или номер…да и то лишь после того, как все по тебе поутюжат…хотя, с другой стороны, кому нужно это авторство на убийство…               

Нам сорок лет придется ходить по пустыне, как моисеевым евреям, чтобы очиститься. Да теперь и сорока не хватит, и пустыни все нынче заняты войнами, раздутыми за кулисами того же занавеса. А оружия там всякого, за кулисами-то, не перечесть… стреляет еще и то, что нашими руками сделано…
… да… Америка не моя родина… у нее свои занавески… но жить здесь можно… если останется время.

Не было такого разговора между ними. И никакого не было. Не выстраивались тяжелыми фразами рассыпающиеся буквы Интернета. Были только письма, написанные, согласно образцам классической литературы, красивым почерком на толстой бумаге. Каждое, как запекшийся слепок души.
- Хорошая моя, отпусти от себя такие мысли куда подальше…Будь они моими, я бы давно, наверное, умер от тоски.
                                               Целую. Я.

Татьяна Мушат