Борис Бейнфест, Германия

КАК Я БЛАГОДАРИЛ ПИСАТЕЛЯ ФАЗИЛЯ ИСКАНДЕРА
(попытка рецензии в форме подражания)

Прочитав книжку Фазиля Искандера “Человек и его окрестности”, я почувствовал неодолимое желание поделиться с писателем переполнившими меня впечатлениями. Окрестности человека, как выяснилось, так обширны, что обнаружить их границу оказалось делом вполне безнадежным. Впрочем, если поразмыслить, то можно сообразить, что каждый человек все-таки воздвигает вокруг себя некую границу, которую он бдительно охраняет и проход через которую порой стоит гораздо дороже, чем проход через таможню. Писатель в некотором смысле является контрабандистом, который проделывает в этой границе свои бреши, и потом, как  проводник, впускает через них читателя.

Полный горячего желания поблагодарить писателя за такую контрабанду, я стал лихорадочно придумывать, как мне на него выйти. Я вспомнил, что в юности со мной учился некий Автандил (на самом деле его звали Абессалом, а когда и почему он стал Автандилом, не помнят даже старожилы Чегема, откуда он родом; что поделаешь – у старожилов склероз!). Этот Автандил был в свое время большим прохиндеем по части учебы, он был кандидатом в мастера по какому-то экзотическому виду спорта, кажется, по “го”. И хотя тренировался он, в основном, по ночам в преферансных баталиях, но на соревнования по “го” выезжал регулярно. И привозил оттуда какие-то кубки, рога (если соревнование было на Кавказе), пиалы (из средней Азии), а однажды привез даже граненый графин с Чукотки, где местное общество оленеводов провело международный турнир, а международным его сделало присутствие Автандила. Его спортивные успехи шумно афишировались на факультете, преподаватели тоже были о них наслышаны, и потому, когда дело доходило до драматического единоборства, именуемого экзаменом, они прищуривали один глаз. Широко известна притча, когда Автандил пришел сдавать философию и вытащил билет: “материя и сознание”. Он долго молчал, глядя с собачьей преданностью своими черными, как квадрат Малевича, очами прямо в глаза молодой и неопытной преподавательнице, чуть не потерявшей от этого взгляда то самое сознание, пока она, смущаясь и краснея, не вывела ему в зачетке заветную птицу-тройку. В этот момент он внезапно произнес: “Матэрия пэрвична”. Преподавательница была так потрясена, что тут же исправила тройку на четверку. Вот такой был наш Автандил, и уж он-то наверняка знал ход к своему земляку Фазилю. Я даже думаю, почти уверен, что Искандер обессмертил его в одном из своих колоритных персонажей, но пока не знаю, в ком именно.

Итак, я нашел старую записную книжку и извлек оттуда телефон Автандила. Автандил страшно обрадовался моему звонку и сразу пригласил меня в гости. Мы не виделись – подумать только! – несколько десятков лет, но не забыли друг друга. Он постарел, обзавелся брюшком, крутым, как чегемская дыня, на голове его сладостным воспоминанием о молодости и ее проказах вилась небольшая опушка над шеей, остальная часть черепа была открыта чужому взору беззастенчиво и откровенно, как после лесного пожара, что называется, дотла. Гордой одинокой скалой торчал острый негабаритный нос. Таким носом можно украсить небольшой корабль, а небольшой парус с этого корабля мог бы послужить Автандилу носовым платком. Лицо его не было покрыто тенью “многия печали”, из чего я заключил, помня Экклезиаста, что и “многия мудрости” не были сокрыты под сводами этого черепа. Впрочем, как и все прохиндеи, он сделал ослепительную карьеру: недавно стал членом-корреспондентом Абхазской академии наук по отделению философии. Его нашумевшая докторская диссертация называлась “К вопросу о сознательности материи и материальности сознания”. Из искры возгорелось пламя. У него было восемь человек детей от трех жен, меня встретила жена от третьего брака. Брачные и особенно внебрачные танцы всю жизнь были его стихией. И конечно же, у него нашелся выход на Фазиля Искандера.

...Писатель встретил меня приветливо. Два темных всевидящих ока, сверкая рентгеновской неумолимостью и в то же время сияя восточной гостеприимной добротой, просветили меня насквозь, не оставив внутри меня никакой тайны. Глубокие борозды, пересекшие от края до края могучее чело, колыхались в такт движению мысли. Я подумал, что гости в этом доме не редкость: с моим появлением быстро и в то же время с едва заметным медлительным достоинством был исполнен, видимо, давно привычный ритуал: через несколько минут на столе уже дымились жареные куры, призывно возлежало ореховое сациви, пестрела зелень, матово поблескивал слезой сыр, в затуманенной бутыли грузно томилась “изабелла”. Нашлось на столе место и для графинчика с чачей.

Хозяин предоставил мне произнести первый тост, и я закрутил нечто настолько витиеватое, запутанное и не имеющее конца, что куры почти перестали дымиться, остуженные долгим потоком красноречия. Хозяин, однако, с терпением и вниманием выслушал мою тираду, явно извлеченную из антологии кавказских тостов, и сдержанным кивком головы выразил полное и безоговорочное одобрение сказанному и согласие с ним. После того, как обязательная программа была исполнена, хозяин легко откинулся в кресле, закурил, не забыв предложить и мне легкую сигарету, и мягко спросил:

-Ну, так что Вы мне хотели сообщить, немолодой человек?

-Я хотел сказать, что в Вашей книге счастливо соединились прелестная горская наивность, седобородая мудрость, орлиная зоркость и добрый, ловко спрятанный юмор, который, однако, совсем не прочь, чтобы его обнаружили.

- Юмор – последнее прибежище оптимиста.
- И пессимиста тоже, с Вашего позволения.
- Довольно меткое замечание, оно диалектично, как юмор, как вся наша жизнь.
- Спасибо, мэтр.
- Меня иногда упрекают в узости тематики, но ведь солнце может отразиться не только на поверхности моря, но и в капле росы, не так ли?
- Бесспорно. В Ваших книгах, на самом деле, – весь мир, они только по форме национальны, а по содержанию – интернациональны. Прошу прощения за этот маленький рецидив советской терминологии.
- Ничего, мой друг. Форма и содержание родились задолго до советской терминологии. Важно точно выразить мысль, тогда возраст терминологии не имеет значения. А уходящая натура – она еще долго будет в нас сидеть. Я сейчас тоже употребил термин из другого лексикона, из лексикона кино, но, надеюсь, Вы поняли мою мысль?
- Точность выражения Ваших мыслей такова, что в Ваших книгах, как мне кажется, нет ни одной мысли, которую бы я не понял.
- Даже не знаю, считать это комплиментом или упреком. И опять же, кому: мне или себе? Будем считать это двойным комплиментом, чтобы не снижать уровень застолья, если можно так назвать эти скромные посиделки.

Произнеся это, писатель широко улыбнулся и так же широко, в размер улыбки, повел рукою, недвусмысленно приглашая переключить часть внимания и интеллекта на содержимое стола.

-Всё здесь: и даже лаваш, и даже варенье из айвы – гостинцы от дяди Сандро, – пояснил он, разливая “изабеллу”.
-Как его здоровье? – живо поинтересовался я.
-Как у космонавта, – пошутил писатель. – Пригласил меня недавно на свое будущее столетие и добавил при этом (тут Искандер засмеялся открытым ртом): “Если доживешь, сынок, обязательно приходи”.

Мы подняли бокалы за кавказское долголетие и продолжили беседу.

...Часа через полтора я вспомнил слова писателя из этой книги: про “вечную страсть любящей души – Нежелание Расставаться”. И еще я вспомнил оттуда же, но чуть ниже: “кто жаждет аплодисментов, ничего не должен затягивать”. И я поднялся, чтобы поблагодарить и попрощаться. Искандер добродушно пожурил меня за суетливость, за неумение неторопливо посмаковать жизнь. По его словам, я “урезал застолье, как булгаковский маэстро урезал марш”. Кавказское застолье через полтора часа только начинается. И все-таки было пора. И я попрощался. Попрощался и... проснулся. 

Борис Бейнфест