КРАСНЫЙ КАБРИОЛЕТ

"Вам помочь?" – заботливо спросила кассирша-подросток из "Доминикса", по-взрослому опустошая мой кошелёк и указывая на переполненную тележку с  провиантом. "Нет, спасибо", – вежливо отказалась я и покатила к выходу новогодний запас овощей, фруктов, ножек, грудок, тортиков и шампанского, аккуратно уложенных в пластиковые пакеты, отдельно от свечек, салфеток и прочих предметов домашней роскоши.

– Ну и что, что зима, – беспечно думала я, оглядывая огромный паркинг в поисках недавно приобретённой мечты моей жизни. – Зато весной я промчусь на бешеной скорости мимо Лёнькиного дома, подставляя лицо апрельскому солнцу, тёплый ветерок будет по-хозяйски трепать мои короткие светлые волосы и легкомысленно заигрывать с кисточками тончайшего шарфика на тонкой шее. Лёнька, по счастливой, конечно же, случайности, выйдет на крылечко выкурить сигарету, увидит эту прелестную картину и влюбится в меня без памяти, потому что в женщину за рулем ярко-красного кабриолета с чёрным откидным верхом не влюбиться без памяти невозможно......    Машины на паркинге не было.

Первоначальный ужас сменился вспышкой бурного веселья – вспомнила, что выехать из гаража мне сегодня так и не удалось: слетевшиеся "на пару дней" друзья из Калифорнии заняли своими автомобилями пространство перед домом – верные древнему русскому обычаю начинать проводы Старого года за сутки до наступления Нового, мы достойно провожали его до утра, и после ночных бдений никто не пожелал вылезать в морозное утро, чтобы дать дорогу моей гордой "Соларе".

– Возьми мою машину, какая тебе разница, на чём в магазин ехать", – прошептал полуживой Борька и протянул ключи от бесцветной малолитражки, взятой вчера поздним вечером в аэропортовском прокате...

Беспомощно взираю на море иномарок всех цветов и размеров, смех уступает место смятению и растерянности – обнаруживаю полный провал в памяти: ни марки машины, ни цвета, ни уж тем более номера я не запомнила – какая мне была разница, на чём в магазин ехать!

Удобного маленького устройства с кнопочкой, на вызов которого мгновенно откликнулся бы любой приличный автомобиль, на ключах от моего безымянного средства передвижения не было. Лезу в карман за телефоном – позвоню ребятам, узнаю, на чём приехала. Ах нет, не узнаю: карман пуст, телефон остался в машине. Оглядываюсь, вижу автомат  – нет, сегодня явно не мой день: ни одного номера не помню, ни единого, даже самых близких друзей. Все нужные и ненужные номера аккуратно занесены в память временно недоступного мобильника. Моя же собственная память, этот бездонный PC, выдает лишь телефонные цифры двадцати-тридцатилетней давности: всех московских друзей, мамин на Речном, домашний в Сокольниках, бабушкин на Беговой, тёткин в Мытищах – этот даже с буквами, АИ1-15-13, были такие раньше, потом буквы заменили цифрами... Файла с чикагскими номерами в моей памяти не хранилось.

Тележка, еще пару минут назад радовавшая мой голодный глаз, отвратительно ухмылялась многочисленными целлофановыми улыбками на пакетах с оскорбительной надписью: "Спасибо за покупку, приходите ещё!"  Школьница из "Доминикса" не оставила никакой надежды на такси, а мама – единственный близкий человек, виртуозно владеющий расписанием и правилами проезда в городском транспорте, – была так же недоступна, как и все другие: номер её телефона долгие годы таился в моём мобильнике под секретной кнопочкой номер 5.

– Так. Спокойно. Не реви. Москва слезам не верит, – всхлипывая, подбадривала я сама себя, – Наших так просто не возьмёшь. Мы и пешочком пройдемся, не умрём!

Не умрём, конечно, только знать бы, в какую сторону идти. Где ты, мой друг навигатор, где ты, мой верный автопопутчик! Как я сумею отыскать свой дом без твоих милых ежеминутных подсказок: поверни направо, поверни налево! Да и район, в котором я затерялась со своей праздничной тележкой, был не мой – не предполагая, как сложится сегодняшнее утро, я намеренно уехала подальше от дома, чтобы оказаться поближе к Лёнькиному – а вдруг ему взбредёт в голову шальная мысль прогуляться по "Доминиксу", тут мы с ним случайно и встретимся. Теперь же мне, лишённой волею судеб машины, телефона, интернета, денег и навигатора – этих непременных атрибутов современной женщины, выскочившей на минутку в магазин, – виделись лишь две, равно безутешные, перспективы: обратиться в полицию или отправиться без звонка к Лёньке домой. Я выбрала второе.

Оставалось решить последнюю проблему: куда девать туалетную бумагу. Руки, увешанные пакетами с картошкой, морковкой и прочими ингредиентами предстоящего ужина, никак не могли подцепить, а главное – удержать! две огромные пачки плотно уложенных розовых рулончиков. О том, чтобы щедро оставить их в тележке на потребу бездомных американских нищих, не могло быть и речи: понятия "туалетная бумага" и "дефицит" шагали неразлучной парой по мегабайтам моей памяти.

Хах! проблема! Никакая это для нас, бывших советских покупателей, не проблема. Что делали добропорядочные матери семейств, когда аккуратно нарезанные восьмушки "Советского спорта" и "Московского комсомольца" были внимательно прочитаны и использованы по назначению? Они отправлялись на охоту за дефицитом. Услужливая память выдает знакомую московскую картинку: зима, мороз, женская толпа у входа в хозяйственный магазин, беспокойные лица в него входящих (а вдруг не достанется) и счастливые из него выползающих (успела!) – красивые вспотевшие женщины в длинных норковых шубах, увешанные пулемётными лентами серой туалетной бумаги.

Доверчивые американцы не подозревают, что загадочность русской души напрямую связана с закалённой в боях за дефицитом русской смекалкой: распаковываю пачки, снимаю с шеи длинный чёрный шарф от Роберто Кавалли (grazie, Bobby!), нанизываю на него розовые бумажные бусины, оборачиваю себя несколькими кругами и отправляюсь в нелёгкий пеший поход. Нет, попутно размышляла я, не даром всё же Америку называют страной великих возможностей – в Москве мне так и не довелось ни разу прогуляться по улице с гирляндой на шее; здесь же, в стране победившего дефицит капитализма, я чувствовала себя свободной от предрассудков и могла наконец-то приобщиться к народу, не опасаясь косых взглядов – совсем недавно мои новые сограждане не многим, в сущности, отличались от моих прежних, когда штурмом брали магазины, чтобы с утра пораньше избавиться от полученных на Рождество дорогих подарков, а вечером, по уши нагруженные ненужными, но уценёнными товарами,  возвращались домой с очередной "чёрной пятницы". На их фоне я выглядела бедной Снегурочкой, отставшей от своего Санта-Клауса.

Я брела со своими улыбающимися авоськами по нехоженым пешеходным дорожкам вдоль шумного предновогоднего шоссе  и вскоре перестала обращать внимание на  холодный, пронизывающий ветер – случайно вызванные издалека картинки постепенно складывались в чёрно-белые кадры старой киноленты, пролежавшей на полке не один десяток лет, со мной в главной роли.  "Как скучно мы живём! – беззвучно восклицала я голосом мокрого Ипполита. – В нас пропал дух авантюризма, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам, мы перестали делать большие хорошие глупости".

– Ты прав, старик, – соглашалась я с Ипполитом. – Мы даже не знаем почерка своих любимых и давно не целуем украдкой их письма, наспех отправленные во время короткого обеденного перерыва – кому придет в голову украдкой целоваться с экраном монитора!

Опасаясь увязнуть в свойственной каждому уходящему поколению привычке по-тургеневски решать проблемы отцов и детей, я легко переключилась на более приятные воспоминания.

– А помнишь этот уникальный, чисто русский ритуал – стирка целлофановых пакетов! Осторожно, боясь разорвать, мы промывали их тёплой водой с мылом, чтобы убить стойкий запах колбасы или селёдки, а потом бережно развешивали для просушки на кафельных стенках, отчего наши кухни – одинаково модно обставленные болгарской или чешской мебелью, с непременными четырьмя табуретками на трёх ножках – становились похожими на готовый к взлёту воздушный шар.

– Или эти наши изумительные воскресные походы в Селезнёвские, Краснопресненские, Коптевские, а иногда в Донские, Калитниковские, Воронцовские, или же в Косинские, Кадашевские и Сандуновские. Какое же это было счастье – не мыться пару дней в ожидании банного воскресенья, а утром – не торопясь, очень обстоятельно – собирать огромную сумку с простынками, полотенцами, накидками, шерстяными вязаными шапочками для парилки, кремами и самодельными масками из овсянки, мёда, кофейной гущи, яиц и оливкового масла. Мы встречались у метро и всю дорогу до бани шумной гурьбой обсуждали, какой веник сегодня купим: берёзовый, эвкалиптовый или дубовый; и хвастались заваренными в бессмертных китайских термосах чаями: с листиками мяты, липы, малины или чёрной смородины. Мы парились не меньше четырёх часов, каждый раз готовя классическую, "царскую" парилку, а потом выползали оттуда, пунцовые и разомлевшие, и принимались за разговоры да чаепития...

В каждом втором, по-русски говорящем американском доме теперь есть своя парилка. Понастроив домашние бани и сауны, мы дружно осуществили свою давнюю мечту – теперь можно париться хоть каждый день и не нужно для этого тащиться через весь город в сомнительной чистоты заведение. Мы ловко и быстро завариваем липовые и мятные чаи из пакетиков, отказавшись от пёстрых термосов; мы накладываем на лицо готовые маски из даров Мёртвого моря, презрев геркулес и яичные желтки; мы больше не умираем по пути домой, трясясь в усталых за день автобусах и метро, с тяжеленными промокшими сумками и пластмассовыми тазиками – но отчего же, отчего, упростив торжественный и сложный обряд воскресных походов в общественные бани, я с такой нежной грустью вспоминаю эти далёкие Сандуны и Кадаши...

Основательно проголодавшись от воспоминаний и свежего воздуха, я всё чаще и чаще поглядывала на свои развесёлые пакеты, но ни подмороженные за время похода клубни айдаховского картофеля, ни куриные окорочка, взрощенные трудолюбивыми амишами, меня не привлекали: я сползала всё глубже и глубже в пропасть своей беззаботной молодости.

– Рассыпчатая картошка, купленная по случаю воскресенья на Химкинском рынке, и синенькие куриные ножки, такие трогательные в своей первозданной волосатости! Рыночные продавцы, в основном местные жители, беззлобно дурили нас, доверчивых москвичей, и не хуже тёзки диккенсовского героя манипулировали гирьками от весов – придя домой, мы взвешивали кучку картофеля, и она, как правило, оказывалась легче рыночной на 200-300 граммов. Мы не долго сердились на подмосковных "химиков" и относили разницу в весе за счёт несовершенства домашнего безмена. Безмен! Вот ещё одна этимологическая загадка прошлого, не разъяснённая толком даже дотошным Фасмером.

Глядя на торчащую из пакета голубую крышечку пластиковой бутылки, я  ощущала во рту  запретный вкус необезжиренного молока, после которого приходилось долго мыть лоснящийся стакан, и вредного, без полезных пробиотиков, кефира в бутылке с крышечкой из зелёной фольги; и глотала слюнки, вызывая в памяти нежные образы глазированных сырков за 15 копеек и тающих во рту слоёных язычков из школьной столовой, по 6 копеек штука.

Я шла со скоростью застывшей рядом автомобильной пробки, не обращая внимания на свою растущую популярность (всё же после "чёрной пятницы" прошла неделя, и многие покупатели наверняка уже дошли до дому), а не на шутку разбушевавшаяся память продолжала провоцировать моё голодное воображение.

– Любимые пончики, щедро посыпанные сахарной пудрой! Полугустой томатный сок, подсоленный с помощью одной на всех алюминиевой чайной ложки в стакане воды! А хрустящая горбушка белого хлеба, смачно откушенная по дороге из магазина! Я вижу деревянные полки московских булошных (нет, не булочных – как хочу, так и пишу), на которых без всякого целлофана сияют круглыми поджаренными боками батоны, имевшие, вероятно, какое-то название, но для краткости обозначенные москвичами как "батон за 13" и "батон за 18"; дразнятся весёлые конопатые булочки с изюмом; важничает толстый круглый "Столовый", маскируются под кирпич "Орловский" и "Бородинский", гордится неожиданным вниманием модниц плетёная хала и кичится своим почти заграничным названием "Рижский", пряча внутри мелкие тминные зернышки. А ситники! Бог ты мой, что может быть вкуснее этого свежеиспечённого, а потом извалявшегося в муке кусочка теста стоимостью в 10 советских копеек!

– Горячие пирожки на Соколе, с капустой, мясом и повидлом (как-кая гадость!) ловко выуживались краснощёкой продавщицей – в тёмно-белом фартуке поверх телогрейки и в вязаных перчатках с отрезанными пальцами – из гигантской алюминиевой кастрюли и заворачивались в бумажную ленту от кассового аппарата; начинка обычно шла в рядом стоящую урну, а остатки тёплого пирожка если и не утоляли голод, то согревали душу в ожидании синего рогатого троллейбуса или жёлто-красного трамвая. Я мысленно трясусь в 23-м трамвае, везущем меня, полуживую от студенческого недосыпа,  домой с вечерних лекций, безучастно разглядываю окна московских девятиэтажек, освещённые, словно одинаково одетые близнецы из многодетной семьи, "хрустальными" люстрами "Каскад", которые невозможно купить за 16 рублей, зато легко достать за 25...

Машинально поправляя на себе основательно растянувшееся изделие от Кавалли, я время от времени останавливалась, чтобы переложить тяжёлые пакеты из левой руки в правую (как будто от этого их вес изменится), и это заученное движение вызвало в памяти очередной кадр мною же поставленного фильма.

– Поход за продуктами заранее тщательно продумывался, и разрабатывался подходящий маршрут. Дальние магазины предполагалось обойти первыми и купить там только то, чего нет в ближних, причём наилегчайшего веса. Затем вступал в действие план "перехват", т.е. зигзагообразные движения от одного пункта к другому с начинающими толстеть сумками, которые приходилось постоянно перехватывать поудобнее или перекладывать из одной руки в другую (как будто от этого их вес изменится!) Самые тяжёлые покупки оставлялись на самый близкий к дому объект... В тот раз таким объектом оказался не продуктовый магазин, а знаменитый "Зенит" у метро Сокольники, что в пяти минутах ходьбы от моего дома: я зашла купить подарок приятелю на день рождения, о котором он давно мечтал и который я присмотрела ещё несколько дней назад – роскошные гантели с накручивающимися дисками, по 16 кг каждая.

– Девушка, покажите, пожалуйста, во-о-он те гири, – поставив сумки на пол, обращаюсь к молоденькой продавщице со спортивным непроницаемым лицом.

Она молча подает красавицу-гантельку, я с умным видом взвешиваю её в руке и решаю, что ничего, не сахарная, дотащу как-нибудь. Отсчитываю деньги в кассе и, в последний миг вспомнив из уроков физкультуры, что гантели – это тебе не штанга, их носят в обеих руках, плачу за две.... Жаль, что в школе я гораздо лучше успевала по физкультуре, чем по математике: чистый вес подарка составил не легкомысленно взвешенные 16, а ровно 32 килограмма, и полные вкусной снеди сумки сравняли общую массу моей ноши с моими собственными пятьюдесятью килограммами. Лишь тот, кто пробовал носить на руках самого себя, может представить мою долгую дорогу домой...

"...мы перестали лазить в окна к любимым женщинам....", – продолжает звучать во мне необыкновенной красоты голос погрузневшего в любовных скитаниях князя Мышкина, но его перекрывает знакомый с детства музыкальный шквал – в моих замёрзших ушах грохочет оркестр Вадима Людвиковского, знаменитый джазовый оркестр, один из первых профессиональных отечественных биг-бэндов, официально приписанный к Гостелерадио, где работали мои родители и где, соответственно, прошло мое детство. Любовь к великой Эллочке и гениальному Луи придёт позже, а тогда, в конце 60-х, моим кумиром был Саша Гореткин, лучший ударник тех времен и народов, добрый приятель моей мамы, который часто брал меня, маленького сорванца, с собой на концерты, уходил на сцену, а меня спускал с поводка на свободу – за кулисы, где вместе со мной резвились дети артистов, участвовавших в эстрадной программе "Мелодии друзей". Карел Готт, Радмила Караклаич, Янош Коош, хрупкая болгарка Лили Иванова, любимец женщин Джордже Марьянович – гастролёры из Варшавы, Будапешта, Праги, Белграда, Софии – развлекали зрителей за железным занавесом, а за свободными кулисами в это время творился братский беспредел в составе веселящихся на всех мировых языках детей знаменитостей...

Несмотря на бодрую походку, я начинала потихоньку замерзать, и внезапный порыв чикагского норд-веста мгновенно направил мою память в южном направлении. Я валяюсь на тёплом ялтинском пляже, ещё не ставшем местом добычи песка, а на мелкой гальке Пицунды, вместе с такими же, как я, отпускниками-грузинами, распиваю "Букет Абхазии" – за здоровье гостеприимных хозяев. Я с любопытством разглядываю ситцево-гороховую рябь женских купальников и красивые тела загорелых мужчин, наивно счастливых в своём неведении: не пройдёт и пары десятков лет, и пуританская Америка снимет с них подчёркивающие мужскую стать короткие плавочки и оденет в яркие, свисающие до колен подштанники. Впрочем, их об этом предупреждали.  Два с половиной века назад  один