Рябиновый рассказ

- Вот ты - учёный человек! Не то что я, серый лапотник. Вот скажи мне, почему, как в книгах Россию описывают, так сразу березу вспоминают? Не сосну, коей в России немерено, не ель, не осину, не дуб, не клен, а березу? Вот почему так?

Дед Валериан ворочает хворост в костре и сквозь пламя серьезно смотрит на меня, ожидая ответа. Это у нас с ним давняя игра такая. Он меня "ученым" кличет, а себя "серым лаптем", неучем. Придуривается, иронизирует. А в свое время был он инженером в Эмтээсе и даже председателем колхоза какое-то время. Окончил сельхозакадемию, и не такой уж он простой, как прикидывается. Хитрость все это. Для интереса. Он старше меня лет на двенадцать и потому, пользуясь правами старшего, называет порой пацаном. И имя мое переделал. Не нравится ему мое имя Геннадий, Гена, Генка. Гейкой кличет. А в хорошем расположении духа и дедом Гейкой.

Еще светло было, как мы расположились с ним в рощице, что рядом с селом, подалее от глаз людских. Хотелось просто посидеть, потолковать - давно не виделись. Я люблю деда Валериана за философский какой-то склад ума. С ним интересно разговаривать. Особенно задушевные беседы у нас после стакашка малого. Да под зеленый лучок с солью и ржаным хлебушком.

Отпуская деда Валериана на волю, жена его, смахивающая на постаревшую актрису Зою Федорову, ворчала:

- Опять тары-бары! Нет хлев починить - стоит без ворот нарастопашку!

И хотя в хлеву пусто, нет никакой живности, ворчит она для порядку, чтоб Валериан знал свое место. Однако со мной отпускает безропотно - не такой частый гость я у них.

А перед тем втихомолку жаловалась мне, что Валериан к старости стал увлекаться - самогоночкой баловаться. Боится, как бы в бОльшую привычку не вошло. 

- Почему береза? - отзываюсь я. - А кто его знает! Может, потому, что Есенин березу любил и воспел ее в стихах своих. Не знаю, дед Валериан, право слово, не знаю.

- Вот! И никто не знает. А самое русское дерево на Руси - рябина. Не думал об том? 

Я задумываюсь. Что-то есть в словах Валериановых, какая-то правда. И сразу перед глазами детские воспоминания. Дедова хата, где на чердаке висели березовые веники и связки рябины. Перемерзшей за зиму, сморщенной, но вкусной. Свежая рябина и горька, и кисловата, много ее не съешь. А как морозом прихватит, становится вкус совсем другой: и от горечи немножко остается, а все-таки сладкая. И никакой тебе оскомины. За зиму цвет другим у ягод становится: хоть по-прежнему красные, но многие ягоды почти коричневые, ореховые, другие янтарные, ярко-желтые. Ой, и вкусно же! Право, не знаю, какие витамины в рябине, но наши вечно недоедавшие организмы требовали сладкого,  и мы ели эту рябину горстями, набивали ее за обе щеки и жевали, жевали, жевали!

Мне вспомнилось, как  было обидно, когда однажды я принес домой вот такой хваченной морозом рябины и выложил своим детям: угощайтесь! Они съели по ягодке и отодвинули ее в сторону - не понравилось. Конфеты вкуснее.

Вечереет. Мои размышления прерывает фигура, появившаяся из-за кустов. 

- От! - радостно воскликнул Валериан. - Лукьяновна! Пришла все-таки! Как нашла-то нас?

- Мне ли не найти? - отвечает Нина Лукьяновна, жена Валериана. - Что, я ваших мест заповедных не знаю! Нате, вот вам! Закуска!

Она протягивает кисть рябины, огромную, тяжелую. В отсвете костра рябина светится кроваво-красным цветом, рубиновой россыпью.

- Вот угадала, Лукьяновна! Вот угадала! А мы только что про рябину говорили… Ну, что…под рябину?

Сказав это, Валериан опасливо покосился на жену.

- А и что ж! И я с вами! - сказала Лукьяновна.

Мы налили и выпили по маленькой. Потянулись к рябиновой грозди, каждый оторвал несколько ягод и бросил их в рот. Рябина была уж хваченная морозцем, все-таки сентябрь на дворе. Но еще не дошедшая до той кондиции, когда ею можно лакомиться. А как закуска - в самый раз!

- Мы с Гейкой про рябину толкуем, - разъяснил Валериан Лукъяновне. - Почему не рябина символ России? Может ты знаешь?

- Крови много на Руси пролито. Оттого и рябина красная растет. Напоминает. Помните, мол, люди, чего вам всем сегодняшняя жизнь стоила, сколько крови за нее пролито от Рождества Христова, а может еще ранее. Напоминает, что жив корень славянский и будет жить. А почему не она российский символ, не ведаю. Наверное, забыли люди про то. Особенно в городах своих!

Мы замолчали. Объяснение было неожиданное и тревожное. Вновь вспомнилось. Осенью похолодает. Лесные опушки насквозь просвечивает. Паутинки посверкивают на мокрой росной траве. Идешь так вот - и вдруг из перелеска  будто сами выходят нарядные, увешанные гроздьями рябины. Предлагают: мимо не проходите, не проглядите, не пренебрегайте нашей ягодой! Щедрые мы! От души предлагаем! Их ветерком обдувает, ершит, и птицы на каждой ветке жируют. С ветки на ветку перепрыгивают - друг другу в гости ходят: отведайте, у нас слаще! А рябины стоят себе, покачиваются, сами собой любуются…

- А еще рябина - дерево любви, - неожиданно заявляет Лукъяновна.

- Ну, ты старая что это, а? О любви заговорила!

- Помолчи, Валериан, знаю, что говорю! Когда парень к девке на свидание первый раз идет, должен он кисть рябины ей подарить, а та поставить или повесить на видном месте эту рябину дома. Чтобы рябина та долго напоминала об этом парне. Рябину надо дарить, а не розы глупые, которые завянут завтра же. И потом, в семейной жизни, всегда должна рябина быть. Семейная жизнь, она поначалу горьковатая, как рябина, которую морозцем еще не прихватило. Характеры притираются друг к другу, прилаживаются. И только пройдя через испытания, сладкая жизнь сладится. Сладкая, как рябина после морозов. После испытания холодом. Так-то вот!

Вот как неожиданно Лукьяновна открылась. Теперь я вспомнил, что в их доме - везде кисти рябины висят. Неспроста, значит!

- Лукьяновна! А дед Валериан вам дарил рябину? Ну, в первый раз?

- А куда ж он денется? Конечно дарил! - залучилась морщинками Лукьяновна. - И я ему дарила, привораживала! Я ж его сразу распочухала!

- Ну, так уж и привораживала! - притворно осерчал дед Валериан. Но видно было, что ему это приятно.

- А и не делся никуда! Обурала я тебя! На всю жизнь! - засмеялась Лукьяновна.

 Мы еще посмеялись, выпили остатнюю и стали собираться. И так мне не захотелось уходить отсюда.

- Лукьяновна! Дед Валериан! Вы ступайте, а я здесь заночую… У костерка! Когда еще такой случай выпадет?

Старики дружно запротестовали, потом смирились. Валериан вынул из телогрейки здоровенный нож-складень и сказал:

- Лапничку нарежь! На голой земле не лежи!

- Учи ученого! - ответил я незлобиво.

 Я нарезал лапника, устроил себе мягкое ложе и лег. Долго смотрел на угасающий костер и не заметил, как заснул. Проснулся от какого-то шороха. Уже светало. Я осторожно открыл глаз и увидел, как на расстоянии вытянутой руки спокойно завтракает оставшейся вчера рябиной дрозд. Я лежал и наблюдал за ним сквозь прищуренные веки. Дрозд позавтракал, почистил перышки и упорхнул.

Утром старики вернулись, чтобы проводить меня. Мы стояли на дороге и ловили попутную машину. Наконец подъехал раздолбанный грузовичок и остановился возле нас.

- Дед Валериан! Сам едешь или гостя провожаешь? - спросил водитель.

- Да гостя дорогого провожаю. Ты, Сашок, доставь его в целости! Смотри у меня!

Дед повернулся ко мне.

- Давай обнимемся что ли! Увидимся ли еще? А, дед Гейка?

- Один бог ведает, дедушка Валериан! Ну, прощайте. Лукьяновна, давай и с тобой обнимемся. Берегите тут друг друга.

Мы обнялись и Лукьяновна сунула мне в руки какой-то сверток:

- Это так! На память!

И вытерла платочком выступившую слезу.

В зеркале заднего вида я долго еще видел их маленькие фигурки на фоне дороги и бескрайнего поля. Сердце отчего-то защемило, и я полез в карман за валидолом. Сверток, положенный рядом на сиденье, неожиданно развернулся.

- Ух ты! - раздался восторженный голос Сашка. - Это где же Лукьяновна такую красоту раздобыла?

Это была рябина. Необыкновенная рябина. Ягоды крупные, как виноград. Мне показалось, что в кабине стало светлее от этого удивительного цвета.

Я оторвал небольшую веточку и приладил ее, зацепив за солнцезащитный козырек в кабине. Так мы и ехали. Ехали и любовались на эту гроздь.