||||||||

ЕЛЕНА СУПРАНОВА

Закончила Дальневосточный технологический институт в 1972 году. Работала по специальности - экономистом. Сейчас преподаю финансовые дисциплины в колледже. У меня есть сын и дочь, они уже взрослые. С самого рождения живу в городе Владивостоке.
Литературным творчеством занимаюсь около десяти лет, пишу стихи и прозу. Опубликовала свои работы в альманахах и "толстых" журналах "Дальний Восток", "Звезда", "День и ночь"; являюсь победителем конкурса "Русский Stil 2010".
C уважением, Е.П.Супранова

__________________________________________________________________________________________________

Чужаки

"Родится она у красной девицы от Змея Огненного. С виду кикимора тонёшенька,

малёшенька, голова с наперсточек, а тулово не толще соломинки. Никем не знаючи,
пробирается она в крестьянскую избу, никем не ведаючи, поселяется за печку…"

Славянская  мифология

–  Ступай, дочерь наша! И помни: ты не такая, как они, хоть по облику  – человек. Забудь о матери своей! Не было её. Не было, а, значит, и нечего о ней. Будет день тебе и будет ночь. День – не твоя забота, лишь ночью  ты везде будешь дома. Много тебе дано, да немного ты взяла…

–  Ох, батюшка, не отпускай меня, горемычную, от себя! О-ой! Да куда ж ты меня провожаешь без моей волюшки и охотушки-и! Батюшка миленький, упаду в ножки тебе-е, что ж не слышишь ты дочь свою, что ж ручки не подаёшь, родименький? Да протяни ко мне ручки свои, приласкай, как ласкал всегда, приголубь.

– Мала твоя дочь, ох как мала, Змеюшко. Куды ж её в Заоблачье отпускать? Там посмеются над ней – жесток вар людской, ох, как жесток, – а дело своё она не сделает. Ведь вон как запричитала, ровно не в жизнь идет, а смертушку принимает. Не в пример сёстрам-беззаботницам сидела подле няньки, путала по узору пряжу, училась холсты ткать. К чему это ей? Чегой-то у ней всё не так. Пускай бы годок еще побыла при тебе, подросла б.

–  Дак по ихним меркам она – как раз. Старшие все пристроены, живут себе, горя не знают. А эта… Ведь младшие подпирают, вот-вот в мир запросятся. Надо отправлять, и не уговаривай меня, не трави мне душу!

–  Так ведь оно, так, да только… Куды ж её таку махонькую – в мир? Росточек у ней… Охо-хо… Ровно былиночка она. Шейка тонюсенька, ручки невесомые, горсточка, что напёрсточек, не боле трёх зёрен и возьмёт. Да и те… отымут у ней. Наставники жаловались, мол, раздумчивая она. Пропадет ещё там.

–  Батюшка родименький! Не отпускай меня в чужой край-сторонку! Пропаду я там, испечалюся-а! Коли я тебе так нелюба, коли нету у тебя на сердце более заботы обо мне, тогда, что ж, положу в котомку краюху хлебную, опущу  свои глазыньки-и долу да и поплетуся восвояси.

– Всё! Как я сказал – так и будет! Разве мне тебя не жалко?! Твое звание – кикимора при доме человека. А здесь кем тебя оставлю? Ну, подумай, что скажут про нас. Негоже мне, Змею Огненному, послабление давать своим. Так-то. Еще посмеёшься над слёзками потом, когда пообвыкнешь. И мне тогда, ну, если в хорошести пребывать станешь, дашь знать: хоть птицу пошли или ещё кого… А, может, сперва сама воробейкой слетай туда, присмотрись… Ладно уж, пускай Сокол с Орлом будут с тобой. Вот их и пошлёшь ко мне, ежели что. Ну, а не стерпишь мира, не очарует он тебя, тогда… Закричи только: батюшка родной, я  к тебе! Я и заберу тебя назад.

– Тогда побегу, сготовлю ей дорожное: снеди положу, одёжи какой. А то кинется безо всего…

– Так, батюшка… Знать, мои слезыньки не проняли тебя… Повинуюсь. Да только свидимся ли?.. 

* * *

"Избы-то, избы какие!.. Батюшка говорил, крылечко у каждой… Где ж те крылечки с перильцами, оконца резные? Где колодцы-журавели, мельницы-ветряки? Почему все – мимо да мимо. Никто в глаза не заглянул, никто не приветил… Куда ж притулиться, где избу искать по нутру? Дома – не дома, терема – не терема… Окошек сколько… И дымов не видно. Вот попадешь в такую избу, а там печь не топлена, настыло всё, тоска. Животины нет никакой у изб. Что ж батюшка говорил: ежели не понравится мне, то лишь крикнуть…"

Мартовский снег падал крупно, лепил деревьям шапки, гнул ветви до самой земли. Он прикрыл в последний раз черноту, снова сковал проезжие пути, сгладил ледяные надолбы. Уже к ночи ветер косо погнал крупку, натрусил снега под двери подъездов домов, намёл сугробы у самых стен и всё валил и валил… Редкие прохожие, не поднимая глаз, медленно брели по чуть угадываемым дорожкам домой, домой…

До утра она простояла в подъезде многоэтажного дома, не смея постучаться в жилище человека. Но лишь захлопали двери квартир, и народ стал сбегать по лестницам вниз, не дождавшись лифта, она снова оказалась на улице и побрела в одиночестве – среди людей.

К обеду взыграло солнышко и стало топить снег изо всех своих весенних сил. Зажурчали ручьи, одетые в кружево льда, истончая его и увлекая ледяные корки за собой в дальнее плаванье – в реку.

 Девица остановилась на мосту.

– Папааа! Смотри, девочка гуляет одна, а ты мою ручку не отпуска-а-аешь. Пусти!

–  Это взрослая девочка, она уже в школу ходит, ей можно одной гулять по мосту, а ты ещё маленькая. Давай быстрей! Миля Андреевна ругаться будет, если после полдевятого придем. Или без завтрака останешься.

– Наша Миля Андреевна опаздывает всегда-всегда, каждый раз! Ольга Витальевна сказала, что уволит её. Пап, а как это – уволит?

– Уволит – значит, без зарплаты останется она, и туфли ей не на что будет  купить.

– А  нашей Миле Андреевне Вовка из первого подъезда сто туфлей купит. Я тоже, когда вырасту, волосы покрашу, и мне Вовка деньги будет давать. Сто-тыщу денег! Миля Андреевна сказала: "Ой, Бурлака, смотри, как бы мой Вовка на тебя не перекинулся".

– Ну и щука, ваша Ми… Минуточку, Танюша, дай я поправлю шапочку на тебе!

– Пап, почему большая девочка плачет? Не плачь, девочка, пойдем с нами!

– С нами нельзя, в садик чужих не пускают. Нас бы пустили… Опаздываем.

                                                            * * *

Тренькнул будильник, нарушив сон Михаила Логинова. Он моментально выпростал руку из-под одеяла, кнопкой прервал звонок и всмотрелся в лицо спящей жены: крепко спит. Что ж, пора вставать! Нащупал ногой тапочек,  потом – другой. Спит Лилька!

На кухне он подымил сигаретой – это было прелюдией к началу утра. А утро шло своим ходом – по расписанию.

Капитан Логинов демобилизовался два месяца назад. Несколько первых недель он и жена навещали родственников, сначала с Лилькиной стороны, ну а потом – и с его. Лилькины родичи были пухлые, рыжие и веснушчатые, с оттопыренными ушами, безбровые, и почти все педагоги. Они сразу тащили Логинова за стол:

– Мишенька, родимый наш! – радовалась  Лилечкина тетя Галя, повисая на нём и крепко целуя. Она, прижмурив маленькие желтые глазки и приподняв нарисованные чёрным на рыжем лице брови, кричала:

– Какой же ты бедненький! А худой-то, худой!.. Какой тощенький, и головушка твоя дынькой!

Действительно, капитану Логинову пришлось стричься короче, потому что после одного случая его голова стала потеть даже в прохладе. А случай был из ряда вон: со склада исчезло семь ящиков тротиловых шашек, четыре ящика патронов, шестнадцать противотанковых мин, ну и ещё кое-что по мелочи – из обмундирования. Пришёл приказ: вывозить боеприпасы, а тут приемщик ушлый – ни в какую принимать не стал без оформления недостачи. Капитан подал рапорт – не под трибунал же идти в мирное время…

Вот с тех самых пор и стала потеть его голова при сложных ситуациях. Пришлось стричься короче, и теперь она стала ещё больше походить на дыньку.

Педагог тётя Галя преподавала физику в одной из многочисленных академий, которых во Владивостоке за последние годы образовалось множество. Естественно, она была многоумной, в очках чёрной оправы. Её труды –  рефераты, обзоры новинок литературы – ежегодно печатались в специальных журналах. Она уже защитила кандидатскую, и планировала выйти на докторскую.

– Тётя Галя, – вздыхал очень натурально Михаил, – если б вы не были моей родственницей…

– Дальней, – дышала она ему в лицо только что съеденным зеленым огурчиком, пальчиком зацепившись за его ремень.

 – …Если б вы не были родственницей моей Лилечки, а я не был бы (тьфу-тьфу!) женат, то, возможно, я бы за вами непременно начал ухлёстывать.

– Мишенька, – подала голос в эту минуту жена, – тетя Галя скоро станет бабушкой. Правда ведь, Галюнь?

Тётя Галя грустно кивнула и отошла к своей временно широкой невестке Людочке.

Застолья у Лилиной родни были одинаковые – салаты, картошечка, мясо по-капитански, водочка только местного разлива, песни о Каховке, про Катюшу и о соловьях в исполнении тенора дяди Пети и всех вместе – про утро туманное.

Родственники Михаила тоже устраивали в честь воина-защитника званые обеды, ужины и даже завтраки. Ему пришлось срочно купить костюм для визитов, модный галстук и ещё кучу мелочей: от носочков на полтона светлее костюма, дюжины дорогущих носовых платков в магазине на Светланской до модного перстня в ювелирном.

Перед визитами Лиля придирчиво разглядывала его, удовлетворённо хмыкала и подёргивала плечиком, если всё сходилось: и рубашечка была без морщинок на воротничке, и дезодорант – в меру, и очки не выпирали из кармана.

– Ну, – командовала она, – пошли на смотрины, что ли!

Вечера, обеды и завтраки у Мишиной многочисленной родни также проходили за салатами, мясом по-капитански и водочкой, но московской – напоминание о бабушке, почти москвичке, которая в своей ранней юности ездила из Владивостока в столицу поступать в МГУ на юридический, поступила, выучилась на юриста, чудом получила распределение в нотариальную контору Москвы, проработала шесть месяцев помощником нотариуса, один месяц даже нотариусом, но потом встретила  дедушку и выскочила – дура! – замуж за него, выпускника МГУ.

– Спроси́те: почему – дура? – обращалась сухопарая тётя Вика к пышногрудой и задастой Лилечке и сама же отвечала, не дождавшись вопроса от неё:

– Всё очень просто: наш дедушка-москвич, родившийся в самой Первопрестольной и ниоткуда не приехавший, имеющий законную прописку по рождению, получил – идиот! –  распределение сюда, во Владивосток. И поехал, балбес, и потащил за собой свою жену, нашу дурёху бабушку Дусю!

Вот на одном из таких ужинов, именинном, после  песни про сирень-черёмуху и посоветовали Лилечке не связываться с этими центрами занятости, толкающими всех бывших военных (и Мишеньку обязательно толкнут) в их программы реабилитации.

– Да… Попривыкнуть вам надо к мирной жизни, Михаил. Нужно самим организоваться так, чтобы реабилитация проходила ежесекундно, – растолковывал молодой зять Федя Беломаз. – Как? А так. Берёте листок бумаги, перегибаете его по длине, слева пишете время, а справа – дела. И пошёл жить наш дядя Миша по-мирному! Это и есть реабилитация по-беломазовски. Дарю! – и он протянул Михаилу чистый лист бумаги, перегнутый пополам и готовый принять любую программу на себя.

Такая вот реабилитация получилась. Подъём  – в шесть, завтрак – в семь, обед – в два, ужин, как и на службе, – в шесть. Но на службе завтраки, обеды и ужины  не всегда были в  семь, в два и в шесть. Перебои часто случались там с этим. Подъёмы бывали до ноля, бывали после ноля, а случалось, и перед самым утром. А ещё ночные броски, походы, засады и стрельбы не только по фанерным мишеням или в тире, правда, это было ещё до складов.

– Ты, дорогуша, – рассказывал Михаил  притихшей после ночных ласк жене, – и представить себе не можешь, что мы там ели… А что пили… Хорошо, что ты со мной не моталась по этим горам-долам. Вот приезжал в отпуск к тебе во Владик, отдыхал пару месяцев, купался на Ша́море, лежал на песочке, мамочку проведывал – и снова туда, охранять Родину, беречь от чужаков.

Лилечка плакала тихо-тихо, сглатывая слёзы, жалея мужа и желая ему светлой реабилитации, а также того, чтобы он нашёл себе работу по сердцу и по здоровью, ну хотя бы охранником или на худой конец кладовщиком на Фадеевской оптовой базе, потому что она недалеко от дома, и в обед ему можно будет бегать домой.

Логинов заглянул в расписание, пришпиленное к стене. Так, всё правильно, оно предписывало с шести и до шести пятнадцати утренний туалет, затем необходимо выпить кружечку отвара шиповника, заботливо оставленной на кухонном столе женой – для насыщения витаминами, и приступить к  получасовой зарядке.

После зарядки – по расписанию – завтрак, потом по просьбе соседей нужно было отвезти двумя автобусами их внука-первоклассника Игорька в гимназию.

– Ну, Игорёк, как ночевал? В школу, небось, неохота? И какие в субботу могут быть занятия, а? – капитан взял в руку его рюкзачок, поправил ему шарф и протянул руку: – Пошли!

– А у нас, дядь Миша, новенькие! – стал делиться новостями Игорёк. – Один – во какой большой! А девчонка плохо говорит, слова не наши.

– Беженцы? Как фамилии?

– Один – Алик, а девчонку Наной зовут. У неё  косы длинные, как змейки, и глаза красивые.

– Не обижают тебя?

– Не-е… Я чужаков теперь к себе не подпускаю, как ты учил, дядя Миша. И домой звать не стану! Сам в компьютер буду играть.

– От них, от чужаков, все наши беды, Игорёк. Вот и зелёный загорелся. Вперёд!

Осторожно девица ступала по скользкой дорожке, а над нею в высоте парили птицы – Орел да Сокол. Дорожка снова привела её к высоким домам и завела во двор-колодец. Она долго стояла под молодой берёзой в центре двора, прижав ладони к стволу, потом махнула птицам рукой. Они опустились на крышу дома. Девица присела на коробку детской песочницы и обернулась воробейкой.

– Что ж, приживёмся, – взглянул на неё с высоты  Орёл. – Нам можно жить за речкой, на тех вон сопках.

– И здесь живут. Жаль,  леса поблизости нет, – огорчился Сокол.

После школы по плану – свежая газета,  затем…

Михаил выглянул во двор. Почти рассвело. Никого. Суббота, все спят. Он столько успел переделать работы, а все ещё спят! Его взгляд заскользил по балконам четвёртого этажа, пятого, по крышам и выше и утонул в расцветающем небе. Розовое небо готово было расступиться и впустить на землю нетерпеливые весенние лучи.

                                    Процветай же, родная держава!

                                    И победная песня, звени!

                                    В дни боёв умножали мы славу,

                                    Приумножим и в мирные дни!

Эта реабилитация заводит, понимаешь, настроение поднимает… поднимает…

                                    Несокрушимая и легендарная,

                                    В боях познавшая радость побед…

– Так… Так-так… Вот это да!.. – присвистнул он.

На правом доме-близнеце, на самом краю крыши сидели две крупные птицы.

Голова Михаила вспотела и на носу сразу же повисла капля. Рукой капитан  смахнул  её и сорвал со стены бинокль: не может быть!

Птицы спокойно сидели на крыше пятиэтажки.

– Беркут! Откуда? А рядом… орёл. Ну да! Сапсан.

 Он отнял от глаз окуляры, сморгнул и метнулся в нишу – за ружьём и патронами. Сорвал обёртку с пачки, сбросил крышку и нащупал два патрона;  привычно отодвинул собачку затвора, переломил ружьё, послал в стволы патроны: сначала в левый, потом в правый; закрыл затвор. Перекинув ружьё с левой руки в правую,  вышел на балкон.

– Сидят, голубчики, – прошептал он, тут же вскинул ружьё и прицелился в сокола.

А сердце пело:

              Тебе, любимая, родная армия…

Капитан набрал полную грудь воздуха и замер. Палец привычно нащупал курок и чуть принажал…

– Да… – выдохнув, протянул он, – птицы редкие…

Орёл повернул голову к соколу и  стал перебирать лапами.     

            Ещё раз… Прицел! 

Шлет наша Родина песню-привет!

            – … Редкие, блин! – сказал он с сожалением, опустил ружьё и вернулся в комнату.

И тут сквозь рамное стекло он увидел воробья, сидящего на коробке песочницы, взгляд его скользнул по окнам домов. Тихо… Суббота ж! "Ерунда, подумают – фейверк!" – оправдался  перед собой. Тогда он  снова выскочил на балкон.

Птица вдруг почуяла беду, прыг-прыг – по песочнице…

Капитану показалось, что на том самом месте, где только что был воробей, сидит девушка в цветастом сарафане. Она, запрокинув голову, испуганно искала птиц там, на краю крыши. Капитан ладонью провел по лицу, словно убрал наваждение. Птица. Ну да! Обыкновенная городская птица – воробей! Почудится же… Свободной рукой нащупал бинокль и взглянул еще раз на птицу. И вдруг снова увидел девицу, в глазах ее метался настоящий страх…

Фу ты, глупость какая! Показалось… Прицел!

Воробей взлетел невысоко, стал кружить над берёзкой.

Выстрел!

– Батюшка! – раздалось (или капитану показалось?), и птица кувыркнулась в песок.

Орёл и Сокол, вспугнутые выстрелом, взлетели ввысь.

* * *

– Охо-хо!  И где она, наша голубка, теперь? Чтой-то сердцу тревожно, обмирает прям. Счас вроде послышалось: тебя позвала. Хоть бы весточку прислала какую, али Сокола с Орлом. Нянька давеча сказывала, сон ей был плохой.

– Сон?..  И ты с ними туда же! Не было от неё гонца – значит, ей там по нраву пришлось. И что ты всё одну и ту же песню: гу-гу-гу, гу-гу-гу! Сокол же с ней, Орёл тожа. Загудел: плохо да плохо. Плохо! И сам чую, что с ней плохо. Хоть всё брось – да туда, на выручку.

– Говорил же: мала она, не сладить ей с миром, а ты… Ведь родное дитятко послал, и сердце твоё каменное не дрогнуло!

– Ну! – погрознел Змей. – Цыть! Сокол же с ней, да Орёл рядом.

– Рядом… эх!..

– Батюшка!.. – словно ветром донесло.

…Невесомые перья кружили и кружили над детской песочницей, оседая, покрывали серый песок и маленькую городскую птицу.

            – Разлетались тут…

Капитан запаса Логинов потянулся и громко пропел еще раз :

Шлет наша Родина песню-привет!

И загорелся первый луч солнца как раз над крышей, там, где только что сидели редкие птицы.                

Захлопали двери балконных дверей, проснулся-таки народ.

Крепко же спит Лилька!