Сказка о принцессе
Я жду героя. Я просто жду,
В надежде, что он придет.
Таков удел простодушных дур,
Такой вот наш переплет.
В плену на башне идут года,
Но медлит герой пока…
Пока что желающих жизнь отдать
Немного. Идут века…
Приходит старость и седина,
Редеют зубов ряды,
И вера в героя уходит на
Покой, истерта до дыр.
И вот в какой-то прекрасный день
Послышится звук копыт.
Но встать и позвать почему-то лень.
Качалка твоя скрипит.
Вприпрыжку бежит по ступеням он,
Которого так ждала.
Он юн, отважен и так силен
В сияющем блеске лат.
И вот он сметает замок, и шаг
Он делает на порог.
От быстрой пробежки едва дыша,
Спеша, открывает рот:
«Принцесса, свобода! Тюремщик мертв,
Теперь вы вольны идти!»
И тут заметил, что воздух сперт
И необычайно тих.
А в кресле принцесса – как будто спит,
Седая, как лунный свет.
И тихо качалка ее скрипит.
«Принцесса?» Ответа нет.
О людях со стороны
За окнами люди отходят, готовясь скрыться
В тумане, как перед боем в доспехах рыцарь,
И если они уйдут в молоко, как пули,
Оставив тумана подкладку да шляпы тулью,
Не выйду искать их туда, за пределы окон –
Я посижу в тепле, думая о высоком;
Растворяйтесь себе, скажу, в белом тягучем
супе,
Я посижу в тепле, воду потолку в ступе,
Мне, чем тумана даль, старый камин милее,
А за окном туман скоро уже истлеет.
За окнами люди идут, как немое стадо,
Усыпанное ярлыками, как клеймами – «Гуччи»,
«Прада»,
«Кавалли», «Пол Смит» и другие. Фирма не
вяжет
Веников, ясное дело, и мне интересно даже,
Что же могло уйти этих людей заставить?
Я подхожу к окну, приоткрываю ставень,
Вяло гляжу им вслед. Спины, обшиты тканью,
Напоминают мне рябь коньяка в стакане –
Вот покачал стакан, волны прошли – и штилем,
Спит алкоголь. И спят старых соборов шпили,
Город заснул. Идут. В ногу уходят туфли,
Впечатывая каблук в гранит. Постойте, не в
туф ли?
Черт побери, гляжу – это не люди уходят,
Вещи идут себе. Сами собой вроде.
Может, коньяк виной – много его в бокале,
Мало его в бутылке. Впрочем, коньяк едва ли
Здесь виноват. Скорей люди прозрели все же,
Поняли, что встречать будут не по одеже,
А по душе, уму, жизненному итогу,
По отношенью к миру, людям, себе и Богу
Мой мальчик
Мой мальчик мертв. Я тоже. Я убит.
Вонзили мне свидетельство о смерти
В глубины сердца, полного любви.
Калите сковородки, братья-черти.
Мой сын, наверно, умер прямо в рай,
С покрытого голубенькой клеенкой
Стола. И проморгали доктора,
Жизнь проморгали. Не спасли ребенка.
За это он получит светлый нимб,
И пару крыльев белых за спиною.
А все врачи, во всем одни они
Виновны. Надо выпить. Сердце ноет.
Мой мальчик мертв. Он умер на столе,
Чужую синь халата сделав красной
Он мог прожить еще так много лет…
Теперь мечтать, конечно же, напрасно.
А все они, безрукие врачи,
Их подвели лекарства и сноровка.
Мне надо срочно горло промочить.
Да, жалко вот, закончилась зубровка.
Я горсть земли на крышку уроню,
И посолю ее слезой из глаза.
Осколок чувств, пробив мою броню,
Убьет меня, наверное, зараза…
Мой мальчик там. Шесть футов до него.
Но между нами – многие парсеки.
Мой мальчик мертв. Оставил одного,
Со скорбью о погибшем человеке.
Я плохо жил. Умру, наверно, в ад.
Врачи… Они рыдали, умирая.
Я виноват. Кругом я виноват.
Мне не видать ни мальчика, ни рая.
За гранью и обратно
Шагнул за грань. Игра не стоит свеч,
Зачем страдать, когда все решено?
Готов был склеп, где мне придется лечь –
Пора порваться тонкою струной.
Пещеры мрак. Уже шагнул за грань.
Иду на ощупь, тихо, не дыша,
И если жизнь – как говорят, игра –
Я отыграл свое. Прощай, душа.
Иду вперед, неторною тропой,
Где до меня еще никто не шел.
Иду на ощупь, тихо, как слепой,
И тьма вокруг – блестящая, как шелк.
Иду и жду, когда забрезжит луч,
Ступая осторожно, не спеша,
Я пробираюсь сквозь густую мглу –
Я все решил уже. Прощай, душа.
Уйти никто не смог бы помешать –
Пусть выплакала все глаза сестра.
Иду вперед, иду – за шагом шаг,
Стопой нетвердой рассекая страх.
И вдруг – раздался голос позади,
Убив вокруг немеркнущую тьму:
«Встань, Лазарь, Встань, мой Лазарь, и иди!»
И я поддался. Я побрел к нему.
Давила тьма мне глотку, словно шарф,
Я торопился, я почти бежал.
К нему рвалась душа, отчаянно спеша,
А голос все уверенней звучал.
И я пришел. Вернулся и, упав,
Обнял колени, горько зарыдал.
А он сказал: «Встань, Лазарь, и ступай,
И помни – наша жизнь – бесценный дар».
Может?
Я хочу немедленно все понять –
Что творится со мной и со всеми нами.
Время рвет мои годы по малым дням,
Оставляя клочки, но зачем – не знает.
Я бываю уронен, бываю поднят,
Как переходящее знамя.
Я стучал морзянкой по мостовой,
Но асфальт промолчать предпочел ответу,
Я беседовал с листьями и с травой,
Обращался к летящему мимо ветру.
Мне сказали, что скоро играть отбой –
Жизнь отмерили метром.
Я оружием – стуком от всех дверей
Пробивал лист железа, фанеру, кожу, -
Было пусто. В квартире и во дворе,
В кабинете начальника пусто тоже.
Может, Бог – просто старый больной еврей?
Может. Может. Может.
Перебей меня…
Перебей меня на полуслове, можно на
полувзгляде,
Подтверждая, что я живу только тебя ради,
Перебей меня на полувздохе, а хочешь - на
полутоне,
Подтверждая, что я увяз, как пчела в бетоне,
Перебей меня на полужизни, возможно - на
полусмерти
Подтверждая бессмысленность прежней
круговерти
Дней, без тебя пустых, как соты без пасеки,
Как зарубежная литература без классики.
Перебей меня на полукадре, или на полузвуке,
Подтверждая, что без твоих пусты мои руки,
Подтверждая, что без тебя я вовсе не полон,
Как поставленный вместо колона семиколон.
Подтверждая, что ты мне всего дороже,
Перебей меня и скажи – да, я тебя тоже.
________
Колон (англ.
colon) – двоеточие.
Семиколон (англ.
semicolon)
– точка с запятой.
Родился в г. Николаеве. С 1996 по 2007 учился в
гуманитарной гимназии №2 г. Николаева. В 2007
году участвовал в Международной олимпиаде
учеников стран СНГ и Балтии по русскому языку и
литературе, стал серебряным призером. Стихи, как
и малую прозу, пишет примерно с 2007, но активно
занялся творчеством лишь в последние пару лет
(2009-10). Имеет публикации научного характера (литературоведческие
и касающиеся перевода поэзии). Себя причисляет к
начинающим титанам современной и своевременной
поэзии, выше всех ставит Бога, Бродского и
Маяковского как святую троицу. Скромен и
неприхотлив, удовлетворится Нобелевской премией,
но только чтобы сразу и поскорее. А пока что
выражает глубокое уважение соратникам по перу и
стремится сеять разумное, доброе и вечное. 
