НЕВЫДУМАННАЯ ИСТОРИЯ

Ни один мужчина не забудет женщину,
с которой у него ничего не было.

В тот день Борис допоздна засиделся на работе, а следующим вечером поехал на дачу, желая объясниться с братом.
Он любил ездить ночью, дорога пустая, можно подумать. А подумать было о чём. «Что значит вся эта история с приездом Севы? Чем он занимается? Что ему нужно здесь?» Внезапная мысль поразила его: «Быть может, он хочет отомстить отцу за то, что тот не остался с его матерью?»...

В конце 1944 года Юрия Рогинского, майора медицинской службы, направили на работу в только что освобождённую Ригу. Немецкий паровозик, натужно пыхтя и выпуская белые бакенбарды пара, подтащил состав к побитому осколками  зданию с надписью «STACIJA RIGA» на фасаде. Подхватив фибровый чемоданчик, Юрий спрыгнул на перрон, застегнул на все пуговицы новенькую шинель и, скрипя хромом, промаршировал через вокзальное здание прямо на улицу Гоголя. В  годы юности Юрий много читал, увлекался историей и до сих пор помнил важные события и даты. История древней Риги, основанной немецкими рыцарями-завоевателями, позже покорённой шведами, затем русскими, наконец в 1920 году ставшей столицей свободной Латвии и перед войной вновь потерявшей эту независимость, не могла не интересовать.

Он медленно шёл по израненному старому  городу, подолгу рассматривая безмолвные костёлы с красными черепичными крышами, так напоминавшими ему архитектуру завоёванных европейских городов. Минуя улицы Смилшу и Зиргу, где военнопленные неторопливо разбирали разрушенные здания, Рогинский вышел к монументальному собору,  вросшему в холодный булыжник Домской площади. Рижский военный госпиталь временно располагался в здании женской гимназии на улице Ленчу. В кабинете начальника госпиталя, кроме самого начальника, полковника Терещенко, сидел худощавый капитан, нервно перебиравший папку с документами. Его присутствие, конечно, было не случайно, и это Рогинский понял с первой минуты.  

– Где сейчас ваши родители? – не отрывая глаз от документов, спросил он Рогинского.
– Я уже писал, их расстреляли немцы в сорок втором.
– Почему они не эвакуировались. Они же были евреями, не так ли?
– Не знаю. Может не успели, а может надеялись на милосердие.
– На милосердие фашистов?

Юрий молчал, зная хватку «особистов», их технику ведения беседы и способность вылавливать доказательства. Сколько его знакомых пострадали только из-за неумения правильно сформулировать ответ.

 – Ваши братья тоже надеялись на милосердие? - продолжал гнуть свою линию капитан.
 – Я не знаю судьбы моих братьев, - заставив себя успокоиться, ответил Рогинский.
 – Мы ещё не получили ответа на запрос об их судьбе. Чем они, кстати, занимались до войны?
 – Двое старших учились в Сельскохозяйственной Академии, младший был школьником.
 – Ваши родственники знали немецкий?
 – Они знали еврейский,- не понимая, к чему он клонит, ответил Юрий.
 – То есть, теоретически, они могли бы работать переводчиками.

Рогинский, с трудом сдерживаясь, спросил:

 – Вы хотите сказать, что каждый, понимающий по-немецки, потенциально мог работать на гитлеровцев?

Капитан, откашлявшись, сипло ответил:

– Мы обязаны проверить каждого. Если вы что-нибудь узнаете о них, сообщите мне.

Он поднялся и, бросив на Юрия тяжелый взгляд, вышел из кабинета.

– Извините его, работа собачья, – сказал Терещенко и деловито продолжил, – Поговорим о ваших обязанностях. 

Вскоре Юрий Рогинский был назначен на должность зам.главврача. Она давала возможность жить и работать. Ему, прошедшему почти всю войну, сутками стоявшему во фронтовых операционных, видевшему боль и страдания каждый день, сегодняшняя работа была в радость, несмотря на нескончаемый поток раненых.
Закончилась война, он был молод и здоров, военная форма с орденскими планками на кителе и начищенные до зеркального блеска сапоги открывали двери и сердца. Постели интернациональны и не знают границ. Русачки, польки, латышки – все были обласканы и накормлены.
Иногда в госпитале он встречал Ирму Улманис. Она приходила к брату Ивару, работавшему с Рогинским в одном отделении. Несмотря на то, что её «русский» оставлял желать лучшего, свои мысли она выражала удивительно ясно, хотя Юрий невольно улыбался, видя её героическую борьбу с падежами. Стройная, немногословная латышка не сразу привлекла внимание майора. Да и герой-фронтовик, похоже, не стал её любовью с первого взгляда. Какая-то неожиданная близость появилась между ними, когда, после праздничного первомайского собрания, они шли домой пешком по вечерней Риге, наслаждаясь тишиной и предвкушая близящиеся праздники. Ивар шёл впереди, заложив руки за спину и что-то напевая.

– Почему вы приехали в Ригу? Вы  же из Белоруссии, - поинтересовалась Ирма. – Или ваше начальство не позволило вам выбирать?
– Позволило выбирать, - невольно улыбнулся Юрий. – Меня ещё в школе интересовала история и культура Прибалтики. Да и где бы я встретил такую девушку, как вы.
– Комплиментам вас тоже учили в школе? - серьёзно спросила «такая девушка».
– Да, и я был прилежным учеником, - в тон ей ответил он.
– Не сомневаюсь, - произнесла Ирма, наслышанная о послефронтовых «подвигах» майора.

Потом он пригласил её во вновь открывшийся после войны Русский театр на «Свадьбу Фигаро». Непродолжительное ухаживание с цветами и прогулками по Межапарку закончилось тем, что она переехала к Юрию, в крохотную комнатку в районе порта. Ирма не ставила никаких условий, и ему это понравилось.

Через полтора года у них родился Борис, названный так в честь отца Юрия. На чёрно-белой фотографии, висевшей над кроватью, Ирма, с застывшей полуулыбкой на красивом лице, сидела с сыном на коленях. Боря, в фуражке с настоящей кокардой, смотрел в объектив широко открытыми испуганными глазами. Рядом ясным соколом смотрелся военврач Юрий Рогинский, черноволосый, в парадном кителе, уверенный в своей неотразимости, с насмешливым взглядом редких для брюнета светлых глаз.

В 52-м они получили небольшую квартиру в старой Риге, на Аусекле. Борис хорошо помнил тёмный, узкий и  холодный, как колодец, двор построенного в каре старого дома. Солнце там не появлялось никогда, даже в самые тёплые дни. Высокие окна, готовые пропустить тонны света, задыхались во мраке и пыли. Он помнил двойные входные двери, скрипучий паркетный пол, допотопный трофейный ковёр, привезённый Ирмой из старой квартиры, и незабываемый запах. Запах сырости и мрака, старой мебели и кошек, доносившийся из подъезда. И гулкое постреливание редкого в те годы лифта.

В послевоенные годы, по призыву правительства, 250-тысячная трудовая армия из разных районов СССР заменила почти 60 тысяч депортированных латышей. Латвия, как и вся Прибалтика, неохотно вливалась в союз «братских республик», советскую систему строящегося социализма – с её проблемами, дефицитом и очередями, с крепнущим партийным аппаратом, вертикальными и горизонтальными связями, блатом, цэковскими спецраспределителями, обкомовскими гостиницами, совминовскими столовыми и больницами. Гостям Риги казалось, что они очутились за границей, в мире героев Ибсена и Манна. Веяли холодом камни старых зданий, смущала вежливость латышей, удивляла немецкая аккуратность и чистота, немного смешил бюргерский стиль одежды,  мужские клетчатые шляпы и трости-зонтики.

У Бори были серые волосы, редкого пепельного цвета, и такие же серые глаза. Поэтому одногодки прозвали его «Седой». Соседи, да порой и родители, звали его так же. Когда ему исполнилось семь лет, у него появилась сестра Инга, вскоре превратившаяся в черноволосое быстрое создание с копной кудрявых волос. Прежде спокойная квартира теперь напоминала ад. Гремели игрушки, которые каждый день приносил папа, не чаявший души в дочери, хлопали двери, плач и крики неслись со всех концов их маленькой квартиры. В Инге не было ни капли маминого хладнокровия. Отец называл её Пепитой, из любимого «Вольного ветра». – А я всегда была... Пепита – дьявол я, Пепита – дьявол я. А дьяволы не любят унывать, – мурлыкал он, нежно поглаживая её маленькое вспотевшее тельце, когда, угомонившись, она засыпала у него на руках.

Однажды перед Новым годом Юрий Борисович уехал на два дня в Даугавпилс. Он часто бывал там по работе. На следующий день Боря с одноклассниками поехали смотреть ёлку на Ратушной площади. Неожиданно он увидел отца, который помогал нарядной красивой женщине выйти из такси. В руках у неё были розы. Не веря своим глазам, Борис последовал за ними. Они остановились у старого дома на Театральной улице, оглянулись и вошли в подъезд.
Отец вернулся домой поздно вечером, весёлый, пахнущий морозом и мандаринами. Боре был подарен набор «Конструктор», визжащая от восторга Инга получила огромный пакет конфет. Цветная шаль, несомненно, пришлась по вкусу Ирме.

Дома Рогинские говорили по-русски, хотя Борис свободно, практически без акцента, общался на латышском. Он не были изгоем в латышских компаниях, но дружить предпочитал с русскоязычными. Прибалты русских не любили, хотя вслух оккупантами не называли. Впрочем, освободителями – тоже. К евреям отношение было лучше, но не потому, что евреи, а потому, что – не русские.

У Бори была обязанность каждое воскресное утро покупать свежий хлеб. Вкусы в семье разделились: Ирма с Ингой любили латышские сдобные булочки, Боря с отцом не представляли себе завтрака без слоёных пирожков, за которыми приходилось ездить в кулинарию, на Кирова. Однажды утром, когда его очередь в кулинарии подошла, продавщица, улыбаясь, спросила:

– Тебе сколько сегодня, Седой?

Его не очень удивило, что она назвала его Седым – приходилось и раньше слышать это от незнакомых людей. Смутило то, что он видел эту женщину не в первый раз, но она никогда не называла его Седым.

– Что же ты молчишь? Или ты забыл? - по-прежнему улыбаясь, сказала она.
– Забыл, - растерянно произнёс Боря. – Деньги забыл.
– Не расстраивайся, потом принесёшь. Я знаю тебя и вашу семью. Твой отец работает в госпитале, на Ленчу?
– Я скоро вернусь, - не ответив на вопрос, крикнул он и выбежал из кулинарии.

Он приехал с матерью через полтора часа. Покупателей в магазине не было. Вкусно пахло сдобой и кремом. Мать, извинившись, отдала деньги продавщице и собралась уходить. 

– Хороший у вас сын, - неожиданно сказала женщина. – И красивый. На кого он похож?
– Есть латышская пословица: «От хорошего пня и побеги хорошие», - улыбнулась Ирма.
– Чистая правда, - согласилась продавщица. Я знаю Вашего мужа, он иногда заходит к нам.
– Откуда вы знаете, что он мой муж? - глядя ей в глаза, спросила Ирма.

В это время открылась дверь, и ватага молодых людей ввалилась в кулинарию. Ирма резко повернулась и, взяв Борю за руку, вышла с ним из магазина.

По внешнему виду матери невозможно было определить её настроение, Ирма всегда была ровна к окружающим. Борис знал, как она любила отца. Он часто покупал ей обновки, хотя она была очень непритязательна. Они никогда не ссорились, по крайней мере, в присутствии детей. Лишь потемневшие в последнее время глаза матери говорили о какой-то затаённой боли.
Это случилось как-то вечером, когда Юрий был на работе, а Ирма проверяла тетради с домашними заданиями. Зазвонил телефон, отец часто звонил с дежурства. Мать долго кого-то слушала, а затем медленно положила трубку. Поздно вечером Борис услышал разговор родителей. Голос матери был спокоен, даже безразличен.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? – спросила она.

Юрий долго  молчал. Потом что-то ответил, но Боря не расслышал.
Много позже он узнал, что у него есть брат, ребёнок отца от другой женщины. Потом она пришла, Юрий был в командировке. Борис сразу узнал продавщицу из магазина. Они с Ирмой прошли на кухню и долго о чём-то говорили. Мальчик приоткрыл дверь. Они стояли в коридоре напротив друг друга – две высокие красивые женщины, от которых зависела его судьба и судьба его сестры. Затем Ирма передала женщине пачку денег, и та ушла.

Со временем эта история забылась. Семейство Рогинских, после долгого раздумья, решило купить дачный участок на Рижском взморье. В конце 50-х рассказы о «лесных братьях», скрывавшихся в тёмных лесах Юрмалы и мстивших русским оккупантам, всё ещё волновали горожан, но мнение Ивара, брата Ирмы, уже купившего участок на взморье, сыграло решающую роль. Отец, со свойственной ему энергией, принялся доставать лес, кирпич, цемент, договаривался с архитекторами и строителями. Его кипучая деятельность позволила быстро выстроить 2-х этажный домик с балконом, обращённый к сосновому лесу. Место было выбрано идеальное, всего в десяти минутах ходьбы через лес к холодному Балтийскому морю.

Иногда они приезжали на дачу зимой покататься на лыжах. Вокруг было бело и пустынно, Балтика грозно шумела за по-прежнему зелёной полосой леса. Вечером Ирма готовила ужин из тушёнки с картошкой и припасенными с лета грибами, Юрий открывал банку с вкуснейшей ветчиной, и они долго пили чай, прислушиваясь к угрожающему гулу сосен. Дачу сторожил Янко, крупный кот неизвестной породы. Никто не знал, где он жил и чем питался. Лобастый, мускулистый, с зелёными злыми глазами, Янко был законным зимним владельцем  всего дачного товарищества. Собаки, иногда появлявшиеся на дачах, хорошо знали его и благоразумно отдавали ему роль хозяина. Никому, кроме Инги, он не позволял не только погладить себя, но даже приблизиться.

Рогинские проводили на даче всё лето. Ингу семья видела только во время еды, остальное время она, во главе компании сверстников, «ловила диверсантов» и «атаковала немецкий конвой». Боря не любил шумные компании, он не расставался со своей «Спидолой», слушая любимый бит-бэнд. Однажды днём он встретил в магазине незнакомую девочку, примерно его возраста. В следующий раз он увидел её набиравшую воду из колонки в небольшой бидон.

– Почему у вас не провели водопровод? - дружески улыбаясь, спросила она.
– Es nesaprotu russki. Ko jums vajag? (Не понимаю по русски. Что вы хотите?)
– Извини, - смутилась девочка.
– Ka tevi sauc?( Как тебя зовут?), - безжалостно продолжал он игру.

Слёзы закипали на её чёрных ресницах. Ещё секунда, и она бы бросилась бежать.

– Ты, что? Не понимаешь по-латышски? - невинно спросил Боря.

Мила с мамой приехали из Вильнюса погостить у маминой подруги, с которой её связывала долгая дружба ещё со времён их детства. Во время летних каникул они почти месяц жили на даче, расположенной на соседней улице. Так продолжалось несколько лет. Милин отец не приезжал никогда. Борины родители шёпотом говорили, что он работает в «органах» и очень занят.
Мила и Боря были одногодки, оба, волей обстоятельств, лишённые компании. Они проводили всё время вместе, купались в холодном заливе, гоняли резиновый мячик по бесконечному пляжу, ходили за грибами, делились невероятными историями.

Боря не ждал её приезда, они никогда не писали и не звонили друг другу. Так, друзья по обстоятельствам. После окончания школы Мила поступила в Вильнюсский Политехнический, и приезды прекратились.
Они увиделись вновь по печальному поводу. Умерла рижская подруга Милиной матери, и она приехала попрощаться с той, кто делил с ней все радости и невзгоды в молодости. Мила приехала с мамой, три дня они жили на даче. С трудом нашли к ней дорогу. Всё изменилось, исчезла лесная тропа, ведущая с вокзала к дачному товариществу, вместо неё пролегла широкая асфальтированная дорога, вокруг которой выстроились, как бы щеголяя друг перед другом, современные особняки, отделанные розовым туфом и огороженные высокими металлическими заборами.
Боря встретил Милу у знакомой водопроводной колонки, которой давно не пользовались дачники, но откуда всё ещё можно было накачать пахнущую железом ледяную воду. У Бори перехватило дыхание, когда он узнал её Красивая, уверенная в себе девушка, она совсем не походила на худенького, нескладного цыплёнка, который однажды сказал ему: «Я никогда не буду жениться, потому что мужчины храпят».

Стоял тёплый сентябрь, столь редкий для Прибалтики. Море, уже не такое дружелюбное, несло тёмные барашки волн на укатанный мелкий песок. Молодые люди медленно пошли по пляжу. За дюнами виднелись хлипкие деревянные строения на сваях, похожие на сторожевые вышки – в детстве они забирались в них по шатким винтовым лестницам. Сейчас, поднявшись наверх, они увидели такие же раскинувшие сети рыболовецкие суда и терпеливо стоящие на горизонте пограничные катера. Равнодушное солнце неярко светило сквозь дымку ещё тёплого воздуха. Терпкий запах духов заставил его взглянуть на неё. Голубая в разводах кофточка обтягивала плечи и сформировавшуюся грудь. Карие глаза с любопытством смотрели на него из-под резко очерченных чёрных бровей, как бы говоря: «Ну, что, Седой. Видишь, я уже взрослая и не пахну луком и жареной картошкой, как десять лет назад».
Борис с трудом отвёл взгляд от её глаз. На стенах и потолке будки были сделаны романтические надписи на латышском и русском  языках. Найдя на полу гвоздик, он нацарапал: «Мила и Боря...», подумав, добавил «1972 год». Они стояли очень близко друг к другу. В висках стучало от  этой неожиданной близости.
Её подрагивающие губы были совсем рядом. Мила не отрываясь смотрела в его серые глаза. Боря осторожно прикоснулся к её губам. Они отдали этому поцелую весь жар своих молодых сердец. А потом ещё и ещё. Темнело. Медленно, держась за руки, они направились к дому. Вдруг, что-то вспомнив, он метнулся назад, взлетел в будку и приписал «...= любовь»...

Гостей приехало много, Миле постелили в маленькой времянке, где она когда-то спала в детстве и где сейчас хранились доски, краски, инвентарь. В детстве она любила вдыхать строительные запахи, слушать гул корабельных сосен и шум прибоя. Боря зашёл с тыльной стороны сарайчика и постучал. Она как-будто ждала его. Войдя, он больно ударился о стеклянный поплавок, подвешенный к потолку. От неожиданности коротко ругнулся и смешно скосил глаза. Мила расхохоталась. Запах, исходивший от неё, сводил с ума. У него закружилась голова – как днём, на пляже. Рванув выключатель, он обнял её, и они упали на панцирь кровати. Торопливо щёлкнул лифчик...

– У меня жених в армии, - вдруг объявила Мила. Его объятия ослабли, во рту пересохло.
– Ты любишь его? - выдавил из себя Борис.
– Наверное. Мы учились в одном классе.
– Будешь его ждать?
Мила пожала плечами.
– Когда он вернётся? - срывающимся от волнения шёпотом спросил он.
– Не скоро. Его только что забрали.
– Как его зовут? - трудно было придумать более глупый вопрос.
– Роберт.
« Его звали Роберт», – некстати вспомнил он.

В течение следующего года Борису трижды удалось съездить в Вильнюс. Они оба ждали этих встреч, проводили всё свободное время вместе, но никогда не вспоминали встречи в сарайчике и никогда не пытались что-то сделать, чтобы перейти границу «просто дружбы». По её поведению он понял, что она не очень дорожит связью с Робертом, но решиться что-то изменить не может или не хочет. Так, по крайней мере, ему казалось.

А потом Боря познакомился с Викой, дочерью папиного фронтового друга Миши Сокольчика, жившего в Минске. Вика, полная противоположность Милы, невысокая блондинка со смелыми голубыми глазами и чувственными губами, была студенткой третьего курса Минского университета. Всей семьёй они приехали к Рогинским на дачу на празднование юбилея Победы. От камина веяло теплом и уютом. Юрий Борисович превзошёл себя, поднимая тосты и рассказывая смешные  выдуманные и невыдуманные истории. Потом он всех поднял из-за стола, и гости, громко смеясь и рассказывая анекдоты, потянулись к морю. Было холодно, пляж был полностью покрыт водой. Люди, поёживаясь, остановились на гребне дюны, с любопытством разглядывая сердитые волны, пытавшиеся схватить их белыми пенными руками. Борис и Вика, увязая в песке, сбежали с дюны. Они гуляли по весеннему, ещё чужому лесу, дыша крепким ароматом хвои и спотыкаясь о выступавшие над землёй сосновые корни, похожие на окостеневшие змеиные тела. Вика оказалась интересным собеседником, с хорошим чувством юмора, из того сорта людей, с которыми легко и понятно. Они прошли вперёд и оказались невдалеке от покосившейся будки, оставившей столько воспоминаний о Миле. Сердце Бориса дрогнуло, хотя он бывал здесь много раз, правда, не поднимаясь наверх. Вика почувствовала его настроение и взяла за руку. Борис подстелил куртку, и они опустились на холодную, покрытую слоем сосновых иголок, землю. Она взяла инициативу в свои руки, всё произошло просто и хорошо, принеся удовольствие обоим.

Боря по-прежнему думал о Миле, но, как и раньше, что-то мешало ему сделать решительный шаг. Даже звонки ей давались ему нелегко. Вика звонила почти каждые выходные, они даже провели неделю вместе в пансионате "Пярну". Родители были довольны их тесным знакомством, близилась свадьба. Вика собиралась перевестись в Ригу и там закончить последний курс. Вместе решили проблему жилья: Юрий и Ирма, полностью переехавшие на дачу, освободили для них квартиру.
Летом дети и родители менялись местами проживания, но выходные и праздники всегда проводили вместе, на взморье. В семье произошло пополнение: у Юрия с Ирмой появилась внучка, Нинель, чудная весёлая девочка, унаследовавшая дедушкины голубые глаза и папины пепельные волосы. Инга после школы окончила медучилище, работала в портовой поликлинике, мечтала о загранице. В конце концов, познакомившись с моряком итальянцем, уехала в Позуоли, небольшой городок близ Неаполя.

Наступило тревожное время распада Советского Союза. Прибалтика, и Латвия вместе с ней, стала независимой. Десятилетиями вынашиваемая латышами мечта о свободе стала реальностью. Они с  холодным презрением смотрели на тех «освободителей», которые не сумели приспособиться к новым условиям. Кто не знал и не хотел учить латышский, для кого Латвия всегда была маленьким придатком могучей России. Латыши же, особенно старшее поколение, ещё прекрасно помнили довоенную свободную Латвию. Русскую школу, где по семейной традиции, училась Нинель, конечно, тоже коснулись перемены, но для большинства детей и родителей это не стало трагедией. Это была уже их страна, с любимыми улочками и площадями, кинотеатрами и концертными залами. И взморьем, подобного которому нет нигде.
В это время произошло одно событие, перевернувшое жизнь всей семьи.

Во дворе школы началось строительство нового спортзала. В летние каникулы школьники решили организовать строительные бригады, работающие в две смены. Всем очень хотелось к началу учебного года въехать в новый спортивный зал.
Нинель в то время уже была ученицей седьмого класса, хотя во многом еще оставалась ребёнком – любила сказки, играла в куклы, даже засыпала с Барби. Однажды, после трудовой смены в школе, она бомбой влетела в дом и закричала с порога:

– Папа, мама! В школе похоронены немцы!

Из её сбивчивого доклада удалось установить, что строители во дворе школы обнаружили останки солдат, воевавших на стороне немцев. За две недели раскопок были извлечены останки более 400 человек: румын, чехов, албанцев. Почти все были идентифицированы. В листовках, распространяемых незнакомыми людьми, выдвигалась следующая версия: раненых пленных привозили в госпиталь, где их никто не лечил. Они лежали в отдельном корпусе, немного в стороне от главного здания. Если они не умирали сами, им вводили дозу медленно действующего яда. Трупы сбрасывали в ямы, предусмотрительно вырытые во дворе. Всем руководил начальник госпиталя, полковник Терещенко.
Версия успела обрасти подробностями и именами. Кто-то даже сообщил, что Терещенко проживает теперь в Ленинграде. Угрожали расправой над русскими и семьями персонала госпиталя. Какие-то молодые люди собирались во дворе школы, зажигали свечи и пели немецкие песни на глазах у равнодушных полицейских.

Рогинского, который после войны работал главврачом госпиталя, дважды вызывали в прокуратуру, но он ничего не мог сообщить по этому поводу: лечение военнопленных курировал начальник госпиталя, а о захоронениях ему ничего не было известно. Ирма предложила на время уехать в деревню, где её мать, после смерти мужа, жила одна, и места было предостаточно. В школе отменили занятия и провели только выпускные экзамены, строительство было остановлено.
После нескольких неприятных звонков из местных газет и журналов Юрий уступил Ирме: они уехали в деревню в начале июня. Семья Бориса в то время жила на даче. Вскоре волнения улеглись, и все, казалось, забыли эту историю. На взморье в выходные становилось шумно, к дачникам приезжали гости, молодёжь допоздна гуляла по лесу, и Рогинские с удовольствием возвращались в городскую цивилизацию, чтобы  искупаться, постирать вещи и сделать покупки.

Как-то, в субботу вечером, раздался звонок. Вика подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял высокий мужчина с большой дорожной сумкой. Она была уверена, что никогда не встречала его раньше, но что-то неуловимо знакомое было в его осанке, выжидательном наклоне седеющей головы. Нет, она раньше не видела его.

– Вам кого? – спросила она.
– Здесь живёт Борис Юрьевич? – негромко спросил мужчина.
– А вы по какому вопросу?
– Я его родственник, из России.
Подошёл Борис, впустил незнакомца в дом.
– Меня зовут Всеволод Юрьевич, я – ваш брат по отцу.

Вика с Борисом недоуменно уставились на незнакомца. Внезапно вспышка из детства озарила его память. Их маленькая квартира на Аусекле, тёмный коридор, высокая женщина, разговаривающая с Ирмой в коридоре, и пачка денег.
Гостя пригласили войти. Он рассказал, как тяжело они жили с матерью, показывал фотографии. Борис узнал её, красивую продавщицу из кулинарии на Кирова. У Всеволода были  голубые глаза, гладко зачёсанные назад каштановые с проседью волосы. Болезненный серый цвет его лица говорил о серьёзном заболевании. За столом он почти ничего не ел и не пил.

Всеволод рассказал, что приехал в Ригу на операцию по пересадке почки.  Они сидели долго, вспоминали старую Ригу, родителей. Боря с Викой решили, что ему будет лучше до операции пожить на даче, подышать целебным воздухом моря и сосны. Потом Всеволод показал вырезку из какой-то ленинградской газеты. Там говорилось об автокатастрофе на Псковском шоссе, в которой, при невыясненных обстоятельствах, погиб полковник в отставке С. И. Терещенко, бывший после войны начальником госпиталя в Риге. Мать Всеволода рассказывала, что именно он познакомил её с Юрием много лет назад.
Борис сразу же позвонил отцу, рассказал о приезде брата, просил его быть осторожным и переехать куда-то на время.

Боря возил брата в Ригу на диализ, но донора всё ещё не было. Состояние Всеволода ухудшалось. Отец был с ним на приёме в Латвийском центре трансплантации. Пожилой усталый профессор внимательно выслушал их, посмотрел результаты анализов, попросил рассказать ему историю их семьи. Юрий Борисович прекрасно понимал, что Боря может быть наилучшим кандидатом на роль донора. Когда они приехали домой, Вика уже всё знала, ей звонил Борин отец. И она не сомневалась, что её муж согласится отдать почку брату. Отчаяние овладело ей. Она совершенно не знала этого человека. Почему Боря? Зачем они открыли дверь?

Прошло несколько дней. Неожиданно позвонила Мила. Она приехала в Ригу на месячные курсы на заводе ВЭФ. Сердце Бориса дрогнуло. Он часто думал о ней, не понимая, почему они расстались, ведь он любил её и желанней не было женщины. Они встретились в уютном кафе «Песочные часы», в центре Риги.

– Мы так давно не виделись,- сказала Мила. – Как ты живёшь?
– Как все, женат, дочери уже 14 лет, Инга в Италии. Вот и все новости. Как ты?
– Я уже второй раз замужем, так что догоняй, - не слишком весело сообщила она.
– Ну и что, ты счастлива? - после паузы спросил Борис.
– Я всё время счастлива, - усмехнулась Мила. Потом добавила, - А что это такое – счастье? Любовь? Любовь проходит. Дети? Дети вырастают и уезжают. Работа? Здоровье? Пока молод – здоров. Молодость – это счастье. Мне уже скоро 38. Сколько его осталось, этого счастья?

Возразить было нечего, пожалуй, так и есть. Боря с грустью смотрел на женщину, о которой мечтал всю жизнь, которая снилась ему и продолжает сниться, и думал: «Как бы сложилась наша жизнь, если бы мы были вместе».

– С тобой у нас было бы всё хорошо, - заставив его вздрогнуть, произнесла Мила. – Мы ведь любили друг друга? - лукаво улыбаясь, не то спрашивая, не то утверждая, сказала она.

На мгновение Борис перестал дышать. Он чувствовал, что она, не отрываясь, смотрит ему в глаза, но поднять голову не решался, как будто это его вина была в том, что её жизнь не сложилась.

– Почему ты приехала именно в Ригу? Ты сделала это намеренно?
– Да.- просто ответила она, – я хотела тебя видеть. Ты... уедешь со мной?
Борис поднял глаза.
– Ты шутишь?
– Конечно. Проверяю тебя, – рассмеялась Мила.
Он напряжённо улыбнулся:
– Смешно. Очень.
– Поехали ко мне в гостиницу, - вдруг объявила она, поднимаясь.
– Понимаешь... - неуверенно сказал Борис.
– Понимаю, - оборвала она.
– Да выслушай же.
И Боря рассказал ей всё, что произошло в последнее время с ним и его семьёй.

– Почему твой брат приехал в Ригу? - задумчиво спросила она. – Что, в Ленинграде таких операций не делают?
– Не знаю, - рассеянно пожал он плечами, – Какая разница?
– Разница большая. Он рассчитывал на твою почку, это же очевидно.
– Просто он надеялся на отца, - ответил Борис, желая поскорее закончить эту неприятную тему. – Ведь Сева знал, что отец – врач и может помочь больше, чем кто-либо.
– Тогда возникает два вопроса, - неумолимо продолжала Мила, – Почему он не позвонил перед приездом и почему он не поехал сразу к отцу.
– Ну, может, не хотел встречаться с матерью, а может, не мог найти адреса.

Мила недоверчиво взглянула на него и спросила:

– Могу я с ним поговорить? Он сейчас на даче?
– Да, на даче, - неохотно ответил Боря. – О чём ты собираешься говорить с ним?
– Не беспокойся, ничего обидного для него я не скажу.

Мила довольно легко нашла дачу, хотя не была здесь много лет. Подошла к старенькому строению, когда-то казавшемуся роскошным особняком. Было тихо, двери дачи были закрыты, окна плотно зашторены. Она открыла калитку, обошла дачу со стороны леса и, подойдя к двери, прислушалась. Тихо. Проникнуть в дом без ключа было элементарным делом – уроки детства не забываются. Осторожно поднявшись по скрипучим ступенькам на второй этаж, Мила вошла в приоткрытую дверь маленькой спаленки. Вещи Всеволода были аккуратно сложены на кровати, бежевая куртка висела стуле. Она протянула руку и ощупала внутренний карман куртки. Документов не было. Зато дорожная сумка была была открыта, и в ней лежали листовки на латышском языке, плотно перевязанные в толстые пачки. На дне сумки она обнаружила потемневший от времени значок 19-й Латышской дивизии СС и удостоверение на имя Всеволода Рогинского, члена либерально-националистической партии Латвии. Взяв листовку, Мила быстро вышла на улицу. В горле пересохло, страшно хотелось пить. Она увидела мальчика, разносящего почту, и спросила дорогу в магазин, но он не понимал по-русски. Помог подошедший средних лет мужчина с яркими голубыми глазами. Легко объяснившись с почтальоном, он спросил у Милы:

– Откуда вы приехали?
– Из Литвы, – удивляясь его хорошему русскому, ответила она.
– Но не литовка.
– Не литовка, - согласилась Мила.
– Ну, и как вам живётся там? Не притесняют аборигены?
– Мы уже сами аборигены, - усмехнулась она.
– Всеволод,- представился он, – Я живу здесь у брата на даче.
– А зимой?
– Сколько той зимы, - пошутил он, – разъезжаю по всему свету.
– Ваша родина – Латвия?
– Родина там, где лучше кормят, - пошутил он опять.
– Но вы говорите по-латышски.
– Вы из прокуратуры? - насмешливо спросил Всеволод. Мила покраснела.
– Мне пора, я опаздываю на электричку.
– Я провожу вас, - галантно предложил Всеволод.

Они вошли в узкую полоску ухоженного леса. Вокруг было тихо и безлюдно. Издалека донёсся звук подъезжающей электрички. «Сейчас люди пойдут», – подумала Мила.

– Что вы делали у меня на даче? - внезапно спросил Всеволод, – Я видел, как вы выходили из моего двора.
– Я хорошо знаю вашего брата, в детстве мы провели много времени вместе, - спокойно ответила она.
– Почему же вы ему не позвонили перед приходом? Он бы меня предупредил.
– Вы из прокуратуры? - засмеялась Мила. – Когда он приедет?
– Сегодня вечером, а может, завтра. Заходите.
– Зайду, - Мила увидела группу людей, идущих со станции и, облегчённо вздохнув, распрощалась со своим провожатым.

Усевшись в вагон, она попыталась проанализировать случившееся. Было очевидно, что от Бориного брата не приходилось ожидать ничего хорошего. Помимо подозрительного приезда на операцию, что ей, конечно, совсем не понравилось, он явно был связан с националистами.
А вечером Боря прочитал ей листовку. Там говорилось о мести русским врачам, убивавшим раненых в госпитале, о необходимости создания для них невыносимых условий жизни в Риге, чтобы заставить их уехать из Латвии.
Мила позвонила отцу в Вильнюс и просила срочно помочь. Из рассказов дочери он помнил семью Рогинских. Отец был уже на пенсии, но сохранил связи и всё еще пользовался достаточным влиянием в Литве. Он подробно расспросил обо всём, поинтересовавшись адресом дачи и телефоном Рогинских, и пообещал подумать.

...Фары освещали  серое ухоженное шоссе, мелких зверьков, перебегавших дорогу. Ночные бабочки бились о лобовое стекло, укорачивая себе и без того короткую жизнь.  Подъезжая к посёлку, Борис обратил внимание на зарево вдалеке на горизонте. Вспомнил, что латыши в это время года празднуют Лиго – праздник летнего солнцестояния, когда жгут костры, пьют пиво, поют песни. В прошлом году, пересекая границу с Литвой, он наблюдал, как тёмное пространство Литвы сменилось тысячью огоньков лиговских костров Латвии. Теперь же, на подъездах к даче, зарево становилось всё больше и больше. Его охватило тревожное чувство. Две пожарные машины, пронзительно сигналя,  обогнали его. Борис увеличил скорость и въехал на территорию посёлка. Он уже не ожидал ничего хорошего.  Столб огня поднимался над их дачей. Языки пламени жадно лизали старую постройку и накренившуюся к дому сосну. Маленький балкончик, печально покосившись, начал терять свою форму и наконец с треском упал на землю.
Три пожарных расчёта сражались с огнём. В стороне стояла машина скорой помощи. Соседи, как заворожённые, смотрели на фантастические картины борьбы двух стихий – огня и воды.
Борис выскочил из машины. – Там мой брат! - в отчаянии закричал он. Двое пожарных крепко держали его. Он метался, пытаясь вырваться, но уже понимал: поздно.

Следственная группа, работавшая на месте сгоревшей дачи, не обнаружила никаких признаков того, что на даче кто-то был во время пожара. Борин брат изчез из жизни семьи Рогинских так же неожиданно, как когда-то появился.
___________________ 

В 2002 году Юрий и Ирма уехали погостить к Инге в Италию и живут там до сих пор, помогая растить двух чудных мальчишек.
Мила развелась с мужем,  звала Борю в Америку, но, не дождавшись ответа, уехала сама.
Нинель вышла замуж и вместе с семьёй мужа эмигрировала в Австралию.
Боря с Викой по-прежнему живут в Риге. Борис часто ездит на взморье, подолгу сидит на берегу, глядя на бегающих по волнам детей, каждый день ждёт звонков от Нинель,  однажды даже был у неё в гостях, но переехать туда не решается. Да и не так просто это сделать теперь. 

Эмил Кортис. Февраль 2009.