Звездопад

День был испорчен с самого утра. Пронзительно-синий, ностальгически-жаркий августовский день. В семь-ноль-ноль позвонила тёща: звездопад, она слышала по радио, будет сегодня ночью, наши дети, её внучки, никогда не видели… Ладно.

Жизнь с тёщей не задалась с первого дня. Жизнь, в её широченном смысле. Сама-то уважаемая (и даже где-то дорогая) Надежда Ивановна сразу после нашей свадьбы-трёхдневки отчалила на последней электричке в свой Кирилломефодьевск оплакивать в холодную вдовью подушку большое дочкино счастье и мешать молодым "тонуть друг в дружке" совсем не собиралась. 

Тёща появилась на пороге нашего райского шалаша утром, когда  воздух спальни был ещё до потолка наэлектризован грозовыми разрядами брачной ночи, второй дубль которой мы с Алёнкой почти собрались запустить ("мотор! снимаем!.."):

- Соскучилась.

И вслед за укоризненным легато моей юной и прекрасной, истерзанной страстью и бессонницей супруги ("ну-у-у-у-ма-а-а-ма-а-а-а!") моё коровье (телячье? бычье?) мычание:

- М-м-м-м-м… Надежда Иван-на!..

За десять лет назвать тёщу мамой так и не смог. Даже заочно. Жена сначала добродушно подсмеивалась, потом, глядя на мои потуги, задумчиво щурила глаза, потом откровенно и зло смеялась в лицо, разговаривая с излучающей заботу и понимание ("самой идиот попался!") воскресной подружкой:

- Он у меня прям младенец-переросток, страдающий ЗПР: никак "мама" говорить не научимся. К логопеду что ли сводить? Или к психиатру?

Я пытался оправдываться, в душе понимая, что оправдания такому преступлению просто нет.

- Я же называю твоего отца папой, Сергей! – возмущённо недоумевала, звеня грязными тарелками  на кухне, Алёнка, и от официально-процессуального варианта своего имени я вздрагивал, как от звонкой пощёчины.

В ответ "бессовестный" муж бормотал что-то о том, что у неё-то нет родного отца (брови жены вскидывались вверх двумя вопросительными знаками) и потому называть Петра Алексеевича папой для неё вполне естественно; что мама у человека одна – та, что его родила, лечила от скарлатины, кори, ангины, ветрянки, вкалывала, как папа Карло и мама Чоли, на двух работах, когда сын учился в институте, ночей не спала, когда…

В общем, разговор был пустой и бесполезный и короткое слово "мама" так и застревало у меня в горле длинной острой костью даже после вкуснейших тёщиных блинов…

А день, и правда, обещал блаженную тишину под высоченным (или, всё же, бездонным?) небом, на котором пока не видно…

- Па, а звездопад будет видно? А когда будет видно? А ты видел звездопад? А что такое звездопад? А они падают на землю? А почему они падают на землю? А мы сможем их собрать? А почему нет? – в общем, под градом вопросов, сыпавшихся на меня из набежавшей откуда-то тучки-почемучки Даши, я чувствовал себя бедным мультяшным медведем в компании невыносимо-назойливой Маши ("а там клюёт? а где клюёт? а кто клюёт? а зачем клюёт?").

 - Алёна, дай ребёнку каши! Какой-какой… Звездопадной!

Но никаких звездопадных каш в Алёниных кастрюлях и кастрюльках отродясь никогда не варилось, и потому мне оставалось только терпеть и надеяться как-то дотянуть до этого… метеоритного дождя.

- В тебе романтики нет, – заезжая ложкой-грузовиком в Дашкин разинутый рот-гараж, вынесла свой суровый приговор помощник районного прокурора Алёна Витальевна. – Это же красивое зрелище – звез-до-пад! А ты – "метеоритный дождь, метеоритный дождь"! А ещё художник! Поэтическая натура! Сухарь ты ржаной! Почему ржаной? А ржёшь потому что! Ржёшь и в зубы не даёшься!

 "И в зубы не даю", – но это уже про себя, говорить такое вслух своей жене я бы не рискнул.

А день таял на глазах, как эскимо, забытое кем-то на скамейке в парке, и вместе с ним таяли остатки моего совсем не божественного терпения.

- Спокойствие, только спокойствие, дело-то житейское, как говаривал гражданин Швеции Карлсон,  – демонстрируя это самое спокойствие всем своим видом и невозмутимо вылавливая тапочки и тюбики с краской из надувного бассейна ("а вдруг, пап, звёзды упадут в озеро?"), пыталась остудить моих  дышащих серой и огнём демонов Алёна. – А вот, кстати, и он. Точнее, они!

Тапочки и тюбики плюхнулись обратно в воду, взвизгнула от испуга входная дверь, и голос жены, "взлетая выше ели", уже звенел в детской комнате пожарной сигнализацией ("смотрите, смотрите в окно! скорее!").

Да, посмотреть, действительно, было на что. "В небе парила перелётная птица". Точнее, три. А ещё точнее, три параплана. С моторчиками. Как у Карлсона. "Он улетел, но обещал вернуться". Улетели и они, медленно снижаясь к земле. Скатертью дорожка! Или, как там у них? Семь подушек под попу?

- Мама, это был звездопад? – думать о чём-то другом пятилетняя Дашка, похоже, сегодня не могла.

- Конечно, звездопад, дочь! – Алёнкины глаза грозно сверкнули поверх двух высунувшихся в окно трогательных макушек, но меня уже во всю несло. – А почему бы и нет? "Звёзды" шоу-бизнеса падали с неба в нашу заросшую лебедой глухомань. Пугачёва, Галкин и Филипп Киркоров! По дороге сюда концерты давали. Как кот с пёсиком в мультике про волшебное кольцо. Ага, в том самом. "Летели-и-и, летели-и-и…".

Из раскрытого окна в меня полетела возмущённая туфля: мимо.

- Ладно, пошутили и будет. Это, дети, уже из другой сказки. Про доброго принца и злую Золушку.

Вторая туфля попала мне между лопаток.  В спину!

День, окончательно загубленный тёщей ("чёрт бы побрал её вместе со всеми метеоритными ливнями!"), насквозь пронизанный светом августовский день, быстро угасал, уже просыпав из ослабевшей руки на потемневшее небо звёздную пыль. Надо было спешить, чтобы успеть получить от умирающего хотя бы последнее благословение – драгоценную охру роскошного заката. Надо спешить!..

- Пап, пап, а звездопад скоро? – выскочившие на улицу дети запрыгали вокруг отца, прильнувшего к мольберту, как сатиры вокруг Диониса.

- Черти! – вопил я, почти со слезами на глазах глядя на тонущее в багровом озере светило. – Черти вы! Безрогие!

- "Прибежали в хату дети, второпях зовут отца", – прокомментировала происходящее присоединившаяся к скачущим вовсю ("вошли в роли!") Дашке и Насте Алёна. – Не чертыхайся, отче! Отлучим от обеда!

- Ну, хоть кому-то весело, – руки горе-художника безвольно упали, и два чертёнка повисли на нём, как змеи на обречённом Лаокооне. – Здаёмсу!

Звёздное небо над нашими задранными вверх головами ("где он? где?") стало одновременно и темнее и ярче, словно чья-то невидимая рука смахнула тонкую полупрозрачную бумагу с огромного листа старинного фолианта. Боже! "…что есть человек, что Ты помнишь его?..".

Дашка, говорливый любознательный гномик, скоро устала вглядываться в густую россыпь потенциальных звёздных градин, которые никак не хотели пролиться в её вытянутые вперёд ладошки-лодочки ("святая простота детства!") и вовсю занялась примчавшимся из-под ворот соседским щенком, маленьким и тщедушным, но названным почему-то парадоксально (на вырост?) Шерханом (я-то сразу окрестил его Табаки!) Табаки визжащим на поворотах болидом нарезал тонкими ломтями сгустившуюся вокруг наших ног темноту, а в небе по-прежнему было безоблачно и сухо, и только Алёне, упорно не отвлекавшейся на все проделки собачьего шумахера, дважды удалось загадать заветное желание ("нового мужа-несухаря?").

- А что ты загадала, мам? – зевая и часто моргая, десятилетний романтик Настя, по-видимому, желала сейчас только одного: не заснуть.

- Нельзя говорить, что загадала, доча, а то не сбудется, – нащупав в темноте Настину макушку, Алёна положила на неё свою маленькую и тёплую в любое время года ладонь. – Но это "что-то" связано с твоим папой ("сухарь! большой чёрствый сухарь!")…

Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, на брошенном прямо на землю матрасе и наперебой считали падающие звёзды, уже не имея никаких желаний. Дашка и Настя, сопя разукрашенными рыжими веснушками носами, давно смотрели в своих кроватках цветастые, как цыганская юбка, десятые детские сны.

- А помнишь, когда мы с тобой последний раз вот так же лежали всю ночь… под распахнутым небом и "тонули друг в дружке"? – прикрывая маленькой тёплой ладошкой рвущуюся наружу зевоту, жарко шептала мне в ухо Алёнка. –  И кто наутро примчался на первой электричке, потому что…  "жутко соскучилась"?

Несколько долгих секунд я молчал, будто что-то пытался вспомнить, а потом судорожно вдохнул прохладный ночной воздух, словно вынырнул с огромной гибельной глубины. И тихо выдохнул в такое близкое, но почти невидимое лицо:

- Мама…