Дорогие друзья! Пожалуйста, присылайте свои работы в журнал "Лексикон", и лучшие из них будут обязательно опубликованы. Благодарим тех, кто поделился  с нами своим талантом, спасибо читателям, приславшим письма в редакцию. Не существует авторов, которым не важна оценка читателя. Поэтому, пожалуйста, не забудьте прислать свой отзыв о прочитанном на электронный адрес журнала: interlx555@gmail.com. Ознакомиться с условиями Конкурса можно здесь. Всем удачи!

БРАТЬЯ СЛАВНЫЕ, г. Чикаго. Согласно многовековой традиции Лексикона и уступая усиливающемуся давлению редакции, авторы вынуждены сказать несколько добрых слов о себе. Братья Фома и Фима Славные родились в конце прошлого тысячелетия в интернациональной семье. Коварная природа одарила Фиму славянской удалью, а Фому печальными еврейскими глазами. При абсолютной внешней непохожести братья оказались одинаково богато наделены чувством юмора. Они смеялись, сидя на эмалированных горшках в годы сталинских репрессий;  веселили до упаду одноклассников во времена хрущёвской оттепели; валяли в институте дурака, несмотря на андроповский беспредел,  и даже шутили в суровых водочных очередях горбачёвской эпохи. В дополнение к своему ураганному юмору братья унаследовали тонкую иронию и едкий сарказм. И если первые два качества помогали им быстро находить новых друзей, то последнее – терять их ещё быстрее. В конце столетия, скорее следуя инстинкту, нежели разуму, они покинули страну отчуждения и прозябания, где Фоме было обидно за свою неславянскую внешность, а удальцу Фиме  – за своего печального брата. Исторический переезд в страну необузданной политкорректности и равных расовых возможностей позволил раскрыться их литературным способностям. Неожиданно для самих себя они приобретают известность и становятся лауреатами всевозможных литературных конкурсов.

ОШИБКА СИДОРА ПОРХАТОГО

Сидор начал страдать ещё в первом классе. Все в его семье были Порхатые: отец – Мыкола Порхатый, мать – Олена Порхатая и двое Порхатых сопливых братишек. Но до семилетнего возраста Сидор не понимал, за что ребята постарше и поумнее пархатыми называют Мишку из 11-й квартиры и Арончика, сына отцовского друга дяди Володи. Они были чернявенькие, кудрявенькие и картавенькие. Сидор же был светловолос, хотя и слегка шепеляв.
Одноклассники-интернационалисты в большинстве своём называли его по фамилии, что доставляло им несомненное удовольствие. Но, как в жизни бывает, Сидор постепенно привык к столь приятному украинскому уху звучанию его фамилии. Чем, в конце концов, она хуже Дикого, Кривого или Пробыйголова из Б-класса. Зато дразнилки к нему не приклеивались. И он рассудил: лучше быть Порхатым, чем Сидором-пидором.

Став старшеклассником, Сидор, будучи натурой любознательной и по-прежнему страдающей, занялся исследованием древа своей семьи. Он был полон надежды узнать об авиационном прошлом своих предков или по меньшей мере об этимологической связи фамилии с порхающим семейством  бабочек (Pieridae), пусть даже и капустными вредителями. Сидор пересмотрел все имевшиеся свидетельства о рождении и браке, справки и удостоверения, домовые книги и почётные грамоты – никакого намёка на воздухоплавание. Он, правда, обнаружил, что прежде они писались Пархатыми, что настроение ему, понятно, не подняло.
В шестнадцать мальчишеских лет, перед получением советского паспорта, он записался на приём к начальнику паспортного стола Подольского района родного города Киева. Перед походом в милицию Сидор посоветовался с опытным Мишкой. Выросший в семье работника советской торговли, Мишка с сомнением покачал головой:

- Ничего не выйдет. Ему надо занести взятку, – убедительно сказал он, откладывая гитару.
- Сколько? – напрягся Сидор.
- Я думаю, полтонны. Начальник – гхагуль, а они манту любят, – прокартавил Мишка.
- Сколько?! – у Порхатого перехватило дыхание.
- Пятьсот, меньше и не пгхедлагай.
- Откуда у меня такие деньги?
- Я же не сказал: "Дай ему", я сказал: "ПГХЕ-ДЛО-ЖИ", а там видно будет. Пилип Онисимович туггхики любит...

Сидор долго сидел в очереди перед кабинетом, ошалело глядя на табличку на двери:

КАПИТАН П.О.ПЕЗДЕДЕРКО 

Войдя в небольшой кабинет, Сидор машинально дотронулся до комсомольского значка, зачем-то вытер ноги и остановился. Капитан, внешне напоминавший известного актёра Пуговкина, только помассивней, устремил на него равнодушный взгляд:

- Что за проблема, комсомолец?
- Пилип Онисимович! Я хочу фамилию поменять, – несмело молвил комсомолец.
- А чем не нравится?
- Я – Порхатый, – сдавленно произнёс Сидор.
- А чем фамилия не нравится? – повторил массивный Пуговкин.
- Ну, как... еврей.
- А ты не ? – не то спросил, не то подтвердил Пилип Онисимович.
- Та не, мои родители украинцы.
- А как отца звать?
– Мыкола, – быстро ответил комсомолец.
- Мог бы быть Калманом, – обнаруживая знакомство с Торой, задумчиво предположил Пездедерко.
- Не-е. Отец только букву в фамилии поменял, – сообразил юноша.
- А в национальности Калман ничего не поменял? – иронически спросил капитан. – Кстати, а как матери фамилия?
- Так Порхатая, – не понял Сидор.

Пилип Онисимович запыхтел, поиграл желваками, но сдержался. Комсомолец собрался с духом:

- А как насчёт манты? – интимно прищурив глаз, вполголоса спросил он.
- Чего ? – переспросил рагуль.
- Я могу 120 килограммов занести, – пошёл ва-банк Порхатый.
- Пошёл вон, пархатый, – не выдержал начальник. И, успокоившись, добавил:
- Иди. Иди домой... Сидор... пидор.

Тогда Сидор в первый раз закурил. Он сидел на скамеечке, глубоко, до головокружения затягиваясь "Беломором". Горячие слёзы катились по румяным щекам: "За что? Чем я провинился? Почему мы вообще живём в этом жидовском Подоле, куда даже пацаны с Печерска не хотят приезжать?!"

Между тем жизнь продолжалась. Небо прояснялось, солнышко отправлялось в свой каждодневный путь. Всё вокруг ехало, бежало и смеялось. Два пожилых еврея возвращались из синагоги на Щекавицкой.
"А может, устроить им, как 30 лет назад? Батько рассказывал...", – стрельнуло в голове. С ненавистью Сидор смотрел на тех, из-за которых он стал неполноценным на всю жизнь. Они прошли совсем рядом. Тот, который помоложе, приветливо посмотрел на Порхатого и, как бы почувствовав что-то, отвернулся и сплюнул. Потом Сидора стошнило, и это принесло неожиданное облегчение. "А каково им? – вдруг пацифистская мысль пробилась сквозь муть ненависти. – Мало того, что они пархатые, так ещё Бляхманы и Эпштейны..."

В институт в Киеве Сидор поступать не решился, зная квоту на приём для "лиц некоренной национальности", к которым он, смирившись, причислил и себя. Как и Мишка с Арончиком, Сидор отправился  в шахтёрское Кемерово, где "пархатых" было меньше, хотя любили их так же. На последнем курсе торгово-экономического университета (а куда подольским ещё было идти?) он влюбился в Инну, местную девушку, студентку иностранного факультета Сельхоза. Они встречались каждый день. Любовь крепла, желание нарастало. Её родители разошлись, мать куда-то уехала, а Инна жила с отцом, которому Сидор вскоре был и представлен.

- Потапов, – пожимая Сидору руку, просто сказал отец. Сидор, понятно, представился только по имени. Поймав вопросительный взгляд отца, он солидно добавил:
- Николаевич.

Друзья снимали скромную комнатку в микрорайоне. В субботу вечером их еврейская компания собралась на привычный шабат. Это уже стало ритуалом, и Сидор привык к этому, как к непременному атрибуту их дружбы. Еда, правда, была далека от кошерной, скорее это была дань ридной Украине, которую они вспоминали с любовью и ностальгией.
После традиционной бутылки перцовки с яичницей и шкварками на сладкий стол было подано "Биле мицне" с невесть откуда добытыми варениками. Завязалась интересная беседа об эмиграции. Еврейская Украина валом валила за рубеж. Сионизм раскинул свои липкие щупальца от Москвы до самых до окраин. Даже те, кому страна давала бесплатное образование на этих окраинах, серьёзно задумывались об отъезде. Семьи Арончика и Мишки уже почти решились на измену Родине. Сидор и сейчас почувствовал себя ущемлённым: "Почему они? Чем я опять провинился?"

- Стагхык, гхасслабься! – в приливе сочувствия картавил Мишка, приникая своей чёрной головой к его светловолосой. "Он уже даже гордится своим акцентом", – мрачно подумал Сидор.
Мишкины глаза за толстыми стёклами очков от коктейля из перцовки, вина и надежды разъехались так, что казалось, могли видеть Дальний и Ближний Восток одновременно:

- Я дам тебе замечательную идею. Женись на Инке. Возьмёшь её фамилию. Сидогх Потапов – звучит. Пгхоставляй за идею.
     Апофеозом вечера явилась "Хава, Нагила хава, нагила бей...", воодушевлённо исполненная украинским трио под Мишкин аккомпанемент. Зажигательная еврейская мелодия вырвалась через открытое окно и понеслась по шахтёрскому району. Сидор пел громче всех, с обожанием глядя на своих приятелей. Ему казалось, что никогда он не любил еврееев так сильно. Перед Сидором раскрылись невиданные дали. Уважение, должности, деньги. Эту ночь Порхатый почти не спал. Он сгорал от любви и переспектив. "Родителей поставлю перед фактом. Я уже самостоятельный!" – внушал он себе, вспоминая крутой нрав Порхатого-старшего.

Инна и Потапов приняли его руку и сердце не колеблясь. Перед заполнением необходимых документов в загсе Инна неуверенно сказала:

- Не обижайся, но я бы хотела остаться на своей фамилии.
- Я бы тоже хотел остаться на твоей фамилии, – весело произнёс Сидор, – будем все Потаповыми.
- Вайсбергами, – поправила его Инна.
- Почему Вайсбергами? – ещё не понимая, что произошло, пролепетал он.
- Я взяла фамилию матери.
- Зачем? – скорее по инерции спросил Сидор.
- Хочу уехать в Израиль.

Сидор Порхатый-Вайсберг невольно отступил назад и зажмурился. "Хава, нагила хава, нагила бей..." – отбойным молотком стучало в висках. Инна с тревогой смотрела на него. Ему вдруг всё стало глубоко безразлично. Сидор открыл глаза и, ни к кому не обращаясь, философски произнёс:  От судьбы не уйдёшь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: "ОШИБКА СИДОРА ПОРХАТОГО-2" – ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ