Татьяна Мушат, Вермонт

СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Он был младшим в тройне. Его не покупали. Давно уже взяли братьев, и он остался один в своем родном углу под теплым маминым боком. Наверное, в нем таился какой-то изъян, но какой именно – мы так и не узнали. Для нас он был единственным, а потому – лучшим: нос чемоданчиком, глаза пуговки, хвост обрубком, и все от носа до хвоста  переполнено отвагой, преданностью и жаждой жизни.
В тот первый день, день знакомства,он вышел из своего пустого угла,(суку заблаговременно увели), ткнулся в мои ноги, вернулся в угол, ткнулся в подстилку, вернулся к ногам и сел рядом, что означало: отсюда пойдем вместе.
В последний день он вышел со мной из нашего дома, проводил до угла, поднял морду, как бы глядя вслед полуслепыми глазами, вяло вильнул хвостом-обрубком и пошел прочь. Как оказалось, насовсем. Между этим днем и тем, первым, легла наша общая жизнь длиной в пятнадцать лет.

Его жизнь резко переменилась. Второй день он лежал под незнакомой тахтой. Подходили чьи-то ноги, долго стояли. Иногда прямо перед ним появлялось перевернутое лицо – мужское или женское. Женское лицо принадлежало, пожалуй, уже узнаваемым женским ногам. Те же лицо-ноги поставили перед ним плошку с водой и еще другую с чем-то незнакомо и резко пахнущим.
Есть не хотелось. Лежать надоело. И вдруг к тахте подбежали маленькие ножки, маленькая мордашка сунулась под тахту, крепкие руки схватили его под мышки, потащили на свет – и было такое блаженство подчиниться этим рукам, что он и подчинился, и стал быстро-быстро лизать лицо, губы, глаза, нос, волосы девочки – все, что попадалось и пахло так изумительно по-братски. На него обрушилась первая любовь.

– Сидеть! Сидеть!
Он присаживается, готовый услужить, и сразу видно,  как трудно ему держать согнутыми ноги-пружинки.
– Стоять!
Это повторять не надо, лапы сами выстреливают его вверх.
– Сидеть! Сидеть, говорю!
Ну зачем опять сидеть? Как он не хочет! Но садится – и садится более основательно, чем первый раз, потому что, похоже, эта игра затягивается.
– Лежать! Лежать!
Господи, а это-то зачем? Он ложится, вытягивает передние лапы, кладет на них морду и глядит на меня снизу вверх кокетливо-заискивающе, мол, пожалуйста, лягу, но только для тебя.
– К ноге!
Вот, давно бы так! Он моментально рядом и готов бежать, бежать навстречу ветру, навстречу, навстречу…
– Бежи – и – и - м!
Ах, вот она, минута счастья! И мы бежим навстречу ветру, навстречу, навстречу!

– Убью, падла! Сучье отродье! Убью! Понаехали тут…курей травить…Порешу, б…дь!
Все зло мира собралось в этот момент в его длинном бадоге наперевес. Зла было так много, что оно несло старика на его параличных, давно нехожалых ногах, и он почти успевал за перепуганной собакой.
– Дед, подожди! Да подожди ты!
Изо всех сил я старалась поймать если не собаку, так хотя бы деда. Собака услышала голос, слегка приостановилась, и я успела ее схватить. Палка вскольз ударила мне по боку.
– Да ты что, дед, белены объелся? Какие куры? Что, он их загрыз, что ли? А если нет, чего ж орать-то?
Я слегка отдышалась.
– Давай уговор… вот если кура тебе завтра яйцо не снесет с перепугу или по какой другой причине, я плачу трешку. Идет? Ну вот… А то убивать собрался… Пошли, пес. И чтоб к курям ни ногой, понял? Понял, говорю?... Дед лютую жизнь прожил… Тебе и не снилось.

Бывают в Сибири такие вечера в августе, когда все вокруг тихо-тихо, как под стеганым одеялом. Так оказалось, что мы с собакой жили в своем деревенском доме одни, и вот таким вечером, уже в густой вязкой тьме, пошли к телефонной будке звонить в город, в свою городскую квартиру. Единственная будка стояла на главной и единственной площади в центре деревни.
Злой лай первой же встречной собаки прозвучал, как выстрел. Мой пес прижался к моим ногам: для собаки ноги хозяйки – не просто ноги, а одно из главных звеньев  сложной цепи взаимоотношений с жизнью. А лай все разрастался. Около моих ног уже клубилась свора деревенских собак, и мой пес отбивался короткими выпадами, не отдаляясь. Пришлось взять его на руки. Он тяжело дышал, зло отбрехивался и старался забраться по мне как можно выше – на голову, если удастся.
Мы пришли. Я позвонила. На том конце  связи телефон хрипло вскрикнул, будто напугался. Еще раз, и еще, и еще. Ни-ко-го. Никого. Пошли в обратный путь. Пес упруго бежал рядом. Наверное, от него исходили какие-то флюиды смелости, потому что ни одна деревенская собака не рискнула даже голос подать. Пес явно что-то почуял и теперь был при исполнении – он защищал хозяйку от чего-то, может, от кого-то, может быть, от нее самой.

 Пес так страдал, что даже в лице изменился. За всеми неотложными дачно-деревенскими заботами мы  как-то подзапустили его, и у него в ранке на попке завелись черви – такие маленькие беленькие червячки, целый клубок. Пес вертелся волчком, тщетно пытаясь слизать боль. Дочка выстригла ему шерсть вокруг ранки, помыла неожиданно розовую кожицу теплой водой с марганцовкой, обтерла спиртом пинцет. Я держала пса – в моих руках он позволял делать с собой все, что угодно. Все было готово к операции – пес лежал на лавке посреди широкого двора, заросшего травой и цветами.

В это время к нам зашла соседка, врач-пенсионерка.
– Да что это вы надумали? Не иначе как делать нечего. Зачем все это? Раз черви, значит, заживает. Вот, бывало, в госпитале у раненых бинты несколько дней не снимаешь, а потом снимешь, и если эти самые червячки – значит, на поправку идет. Они рану чистят.
– Мамочка, почему ты собаку плохо держишь? Мы делаем что-нибудь или нет?
– Да делаем, делаем…жалко собаку-то …

– Да брось ты его, мама, брось! Опоздаем! Ой! Он его загрызет! Смотри- и…ой…загрыз-е-е-т… Два пса, деревенский и наш, вцепились друг другу в глотки и уже неразъемным клубком катались в пыли дремотной деревенской улицы. Единственное безопасное место, за которое можно было их ухватить, – это короткий обрубок хвоста нашего фокстерьера.
Наконец я схватила его за хвост, насколько могла подняла всю эту систему и стала мотать ее из стороны в сторону. Деревенская собака, захлебываясь пылью и кровью, не разнимала челюстей. У нашей они от природы защелкивались на замок. Первой разомкнула пасть деревенская, у своей я разодрала челюсти, как-то просунув ей в пасть руку и твердо веря, что моя собака меня не укусит. Я быстро подняла нашего, теперь уже легкого пса, перехватила в охапку, и мы побежали. Его шерсть и кровь пачкали мне лицо и руки. И откуда в собаке столько ненависти? Неужели от хозяев? Ну не наоборот же…  

Быстро бежала семейная праздничная суббота раннего умытого лета. Все необходимые продукты были заготовлены заранее, и уже задвинулись в глубь памяти очереди в затылок, очереди по талонам, очереди по номерам, записанным слюнявым карандашом на ладони, походы на базар, коробки с апельсинами из московских командировок, осенние заготовки всяких грибов – соленых и сухих белых, сырых груздей, сухих груздей, опят, моченой брусники и, наконец, всевозможных ягодных сырений и варений. Оставалось только сварить и пожарить все, что полагается, и красиво сервировать.
В этот редкий счастливый день нас на кухне было трое – я и обе дочки. Это значило, что часа через два все будет готово: салат оливье, морковка по-корейски, свекольный салат с орехами, капустный салат провансаль, рыбный салат с яблоками, жульен из белых сухих грибов, соленые белые грибы с чесноком, соленые сырые грузди с зеленым луком, холодная буженина, горячая говядина по-гасконски, фаршированная щука…Стоп! Вот здесь, в этом месте лопнуло собачье терпение. Щука лежала на большом блюде, поставленном на низкий передвижной столик, и призывно сверкала крутым, обложенным овощами, боком.
– Мама, а что это со щукой? – спросила старшая, и по тому, как уже сидящая в углу собака стала забиваться в угол еще глубже, мы поняли, что со щукой все в порядке. Ее сверкающий бок был невыносимо вкусным.

Черный блестящий рычащий вонючий быстрый зверь мчался по лесной тропинке. Схватить! Эх, где моя былая молодость? Где прыть? Схватить! Наперерез! Трах! И пустота… …з…з…з…з – вон – н – н…пустота…
Пьяный мотоциклист, довольный удачным маневром, даже не остановился. Пес неподвижно лежал в траве. К нему подбежала дочка, подняла, заплакала, прижала с себе. Он медленно открыл глаза, возвращаясь в этот зеленый мир из какого-то неведомого другого. Вокруг было необычно тихо и почти темно, его держали теплые сильные руки и об его ребра билось за двоих сердце друга.
Жить! Жизнь стоила того, чтобы  жить!

Деревенский дом был забит шумом, водкой, едой, а главное, людьми. Собралась вся семья и гости, и пес без устали проверял каждого, тычась мордой в любимые руки, ноги и лица. А наутро все уезжали, и, как всегда, опаздывали на паром, который уже, оказывается, простоял тихохонько отведенные ему по расписанию полчаса, скрытый молочным туманом.
Кто-то из наших, в спешке, заходил на паром, кто-то возвращался на пристань, опять заходил на паром, прозвучала команда: “Отдать концы!“, паром, отвалившись от пристани, стал поднимать сходни, и собака, окончательно запутавшись – кто уезжает, а кто остается – прыгнула в воду и поплыла за паромом. Гладкая волна от парома мягко накрыла ее.
Я зашла в воду, вытащила пса. Страх и вода стекали с него ручьями. Мы стояли вдвоем. Одни на всем белом свете, который понемногу уже начал окрашиваться в  розовое.

Я, как всегда в лесу, шла непонятно куда, но точно помню,  что по сухому болоту. И как всегда в незнакомых местах, следом за мной, наступая мне на пятки, трусил мой пес. Пружинили под ногами кочки, шуршала сухая трава. Старалось, как могло, уже почти осеннее солнце.
Вдруг что-то прошуршало особенно. Я резко обернулась и успела заметить, как пес отдернул лапу от чего-то, что хотел пощупать с выражением крайнего изумления на морде. Да это же змея! А змея уже медленно перетекала в заросли сухой травы и опять становилось невидимой. Пес все больше хромал и отставал. Пришлось взять его на руки. Он был тяжелый и горячий. Лапа раздулась, как короткое полешко.
– Отпустите его на волю, он сам найдет себе лечебную травку, – сказала деревенский ветеринар, которую мы отыскали с большим трудом в ее огороде.
– Да не горюйте вы так, – сказала соседка. – Вон моего-то на лесоповале  вот уж укусила, так укусила. Заползла в рукав телогрейки, когда он спал. И ничего, отошел. А  тут собака… чего горевать-то? даст бог, обойдется…
– Даст…не даст…в любом случае сейчас ему надо влить сердечное и хоть немного молока, – сказала наша бабушка, человек решительных действий.
День пес лежал пластом. Рядом, на той же подстилке, лежала младшая дочка. Через день его нашли в саду. Никто не видел, как он туда попал. Может, и правда, травку искал. Он опять лежал пластом. Еще через день он встречал нас, так радостно виляя хвостом, что едва удерживался на ногах. Он очень спешил, его задние ноги наступали на передние, и он двигался боком. Живем, значит!

–  Мамочка! Мама приехала!
Младшенькая вспыхивает и бежит, как маленькая молния, и я вспыхиваю и бегу к ней, как большая молния, и в эту секунду забываю, что дочка в корсете, хватаю ее в охапку, поднимаю вверх…
–  Ой, больно… нет, ничего… не бойся…
Она знала, знала, что будет хороший день – еще утром, когда она сидела на  своем “дереве слез”, то загадала: если бабушка пожарит ей на завтрак картошку, то к счастью, а если даст молоко с земляникой, то – нет. И была вкусная-превкусная румяная картошка и свежий огурец с грядки.
–  А у меня тебе подарок.
–   Не может быть…ура-а! Джинсы…Джинсы! Хорошо на мне? Правда, хорошо? Песик, миленький, ты здесь у нас единственный мужчина, хорошо, да?
Пес внимательно смотрит, свесив голову на один бок, потом перевешивает ее на другой бок и опять внимательно смотрит, потом подходит к дочке и лижет ее туго обтянутый оранжево-джинсовый зад.

Постановщик концерта, наша дачная соседка, с ног сбилась, а концерт все не складывался – то артисты были не готовы, то – зрители. Наконец зрители собрались – на поляну приковыляла деревенская баба Лена, горбатенькая, с клюкой и с вечным интересом в глазах, городская баба Люда, непонятно как умудрившаяся оторваться от дачных дел, антикварная баба Надя с прекрасным маникюром, кружевной дворянской накидкой и раскладным креслом, ну и мы – несколько мамаш.
Артисты тоже были в сборе – длинный тощий юноша с гитарой, трое девочек-восьмилеток разного темперамента, одна из них тоже с гитарой, хмурый мальчик того же возраста, плотный мужчина  с пустым ведром вместо барабана, трехлетняя пухленькая девочка-карапузик и пес.

Постановка была очень современной. В действие все время вовлекали зрителей, музыка начиналалась как бы самопроизвольно и ни с чем не связывалась, переходы и мизансцены возникали тоже как бы само собой, и все-таки все это объединялось единым местом, закатным солнцем, общим желанием участвовать. Даже пес ни разу не нарушил композицию – он ходил, как привязанный, за трехлетним карапузом и покорно садился передохнуть, когда девочка останавливалась, глубокомысленно засунув пальчик в нос, в рот или в трусики.
Уходило на ночь солнце, гремел барабан, звучали гитары, по самому краешку поляны над рекой двигались разновысокой шеренгой силуэты артистов – потомков древних лицедеев, и вдруг пес, точно угадав смысл момента, сел и завыл, как когда-то, тысячи лет назад, выл его волчий предок.

У подполковника милиции и его овчарки были одинаковые лица. Но никто этого не сказал и даже не успел подумать, как наша собака кинулась на овчарку. Овчарка была сторожевая, обученная и уже в следующий момент вцепилась в холку нашему псу. Она рвала его с таким наслаждением, что хозяину явно хотелось продлить его. Медленно, с ленцой, он дал команду. Овчарка выпустила пса. Тот шлепнулся на асфальт, уже забрызганный его кровью.
Потом младшая дочь бинтовала его, и бинты тут же становились красными. Потом они с другом потащили его в “скорую помощь“, где отец друга согласился  зашить, по возможности, рваные собачьи раны. Потом пес лежал ночь и день на боку с закрытыми глазами, вытянув и сложив попарно передние и задние ноги и пугая полной неподвижностью. Потом его вынесли на улицу пописать, он вдохнул холодный воздух, раздув ноздри, попытался задрать заднюю ногу и упал мордой в снег. Потом он опять лежал неподвижно, но уже не так безнадежно. А потом вдруг сказал: “Аф.” И ожил.
Ну что заставило его рисковать жизнью? Никакой явной угрозы в тот раз не было ни ему, ни дочке, которая тщетно пыталась удержать его за поводок. И о том, что у милиционера и у его овчарки одинаковые лица, дочь не думала. И правильно делала. А то кто  знает, как повел бы себя милиционер.

А за калиткой шла другая жизнь. Где-то лежало море, на море жили мои дочери, а у дочерей были любови, гитары, костры…у меня здесь теплый лес, поросший земляникой, а  у них…а у них есть место, где их всегда ждут. И правда, надо уехать, чтобы понять это…
Почему мне все время слышатся их голоса? Едва-едва шепчется лес, уже обогретый утренним солнцем. Затихли в истоме спелые травы. А я слышу их голоса. Жаль, что пес заперт в машине, он бы разобрался. Да нет, это точно их голоса!
Все смешалось – слезы, смех, лай, ведро с земляникой просыпали, пес от радости одурел и носится кругами…кругами…кругами…

А где пес-то? Пес-то где?
Мы звали-искали его до вечера. Он не слышал – старый был и глухой. А в дом с нами увязалась тоска-печаль и заняла любимое собачье место – легла плашмя под столом, вытянула морду и положила ее на хозяйские ноги. Какая же ты, печаль, скорая на расправу, сразу и ранишь. Пес жизнь прожил, поди, знает, что есть такое место, где его ждут.
Он пришел домой на третий день, едва ступая на разбитые в кровь подушечки лап. Дошел до открытой калитки, упал на живот по ту сторону забора, вытянул передние и задние лапы и ткнулся  носом в землю.