Рукопись

рукопись

"Американские картинки от российского эмигранта" - серия небольших зарисовок об Америке. Автор, Татьяна Мушат, известна читателям "Лексикона" своими замечательными рассказами о сибирской земле, которые можно найти в архиве журнала. Пожалуйста, присылайте свои комментарии и отзывы о прочитанном - в конце странички есть удобное средство интерактивного общения.

АМЕРИКАНСКИЕ КАРТИНКИ ОТ РОССИЙСКОГО ЭМИГРАНТА

В зеленых горах Вермонта
Наездница в красном и черная лошадь составляли единое целое.
Это целое было такое холеное, такое грациозное, что, казалось, царствовало надо всем. Участники других заездов, немногочисленные зрители, до отказа набитые скарбом машины, на время оставленные хозяевами, – все подчинилось этому воплощению естественной красоты и изящества. Лоснились лошадиные бока, гордая голова нагибалась в замедленных поклонах, перебинтованные тонкие ноги сосредоточенно выполняли обязательные фигуры. Улыбалась наездница, косила влажным глазом лошадь – над полем царила красота.
А муж наездницы тихо стоял в стороне, умиротворенно наслаждаясь делом своих рук, ума и любви. Эти минуты были наградой за все его старания. Он купил ферму, он создал свой мир покоя и гармонии, он оградил его непроходимыми горами, т.е. купил их, и оставил только одну дорогу, связывающую его дом с остальным бушующим миром, только одну гравийную узкую дорогу, идущую через мостик над горной рекой. Молчал здесь многоголосый эфир. Насилие слагало свое оружие. Интернета не существовало. Дочки-подростки не знали телевизора.
Их возраст оставил им совсем немного, чтобы заподозрить, что где-то там, за их горой, есть другой мир. Впитывая в тепле отцовского дома классические образцы религии, музыки и бизнеса, они уже слышали в себе его вкрадчивый и властный шепот.

Озеро Шамплейн
Горы в солнечном мареве, легкие облака над ними, неподвижное озеро, неведомо как рождающее ленивые волны, застывшие паруса на горизонте, вставленный в эту картину ближний бот, где мужчина и женщина занимаются любовью и рыбачат, время от времени сматывая спиннинги и забрасывая их вновь, – тянется длинный, тщательно размеренный, сытый, заранее запланированный, всем обеспеченный июльский воскресный день американского среднего класса, почему-то вдруг вытащив из моей памяти давно прошедшее, ничем не примечательное воскресенье в Сибири.
Волны тихо лизали голый песчаный остров. Иногда они становились больше, иногда еще больше – где-то по реке шел тягач с баржей. Стояла тишина – лодки с мотором огибали остров, чтобы не сесть на мель. Рыбак на плоскодонке, которого мы упросили привести нас сюда, давно уехал в рыбные места и не обещал вернуться. Мы вырыли ямки в мокром песке, поставили туда ведро с окрошкой и банку с квасом.
Лето было в разгаре. Солнце иссушило реку, накалило остров, распластало нас на белом песке, пригвоздив к нему струящимися лучами. Но вот уж и солнце отцепилось от верхушки и покатилось по небу, раскрашивая его в розовое. Вот уж и ведро с окрошкой оказалось кстати. Вот уж и похолодало. Запахло водой и илом.
К ночи мы ушли с острова поближе к фарватеру в надежде на какую-нибудь запоздалую посудину. Совсем рядом река ломала луну на куски и уносила в темноту.
Случайная баржа забрала нас на берег.

Леса Вермонта
Деревья падали одно за другим. Машины грызли, резали, крошили и подбирали изрубленные куски, освобождая место под новые дома.
Лента асфальта расстелилась через лесные поляны прямо к еще несуществующим входам в еще несуществующие гаражи.
Прогресс торжествовал победу.
Лишь неряшливые остатки порушенного леса окаймляли аккуратную стройку.
Взъерошенные верхушки деревьев, вдруг оказавшихся крайними, тоскливо озирались в поисках поддержки.
В одночасье выросшие фонари высвечивали по ночам тонкие одинокие стволы, оставленные по дизайну будущим владельцам домов.
Хозяин-застройщик очень спешил. Дома стояли в цене.

Старая музыка в Новой Англии
…свеча горела на столе…на таком маленьком портативном столике. И рядом, на другом столике, горела свеча. И везде, то тут, то там на большой поляне загорались свечи, поставленные на столы, на подставки, просто на землю.
Вокруг них сидели люди – компаниями, семьями, парами. Они ели, пили, тихо играли с детьми. Невдалеке молчало озеро. Небо раскрашивал закат.
На открытой эстраде симфонический оркестр исполнял Моцарта – старого Моцарта из старой Европы, значительно более старых, чем этот парк, и этот дом, и эта ухоженная поляна, которые вот уже век как принадлежат Вандербильтам.
Сначала все это купил миллионер-дед ныне здравствующих Вандербильтов. Потом он роздал богатство своим десятерым детям, среди которых оказались и неспособные к миллионерству. Одна из внучек организовала в своем парке публичные симфонические концерты.
И с тех пор, вот уже больше десятка лет, раз в год, в самый разгар буйного лета в Вермонте собираются в оркестр профессионалы-оркестранты и играют классическую музыку. Кончается праздник, и оркестранты разъезжаются, увозя надежду на встречу в следующем году.
Музыка остается за толстыми стенами старого дома, за плотными шторами готических окон, за замшелыми скалами парка, за сугробами рыхлого снега в ожидании того летнего вечера, когда она, поднятая смычками, опять взмоет ввысь вместе с колышущимися язычками пламени от свечек.

Ночь перед Рождеством
Догорающий камин сжигает последние мосты. По эту сторону остается привычный мир с электричеством, теплом, горячей водой, горячей едой, светом, ТВ, компьютером, книгами, телефоном, музыкой. По ту сторону нас принимает ночной мир природы.
Сегодня этот мир разгневан. Он плюется снегом, смягчая гнев, поливает дождем, опять сыплет снег, замораживает уже пролитый дождь, превращая деревья в стеклянных динозавров, колотит ветром в их звенящие бока, валит их с грохотом и время от времени включает молнии, чтобы убедиться, что все идет как надо. Ярко белым отсвечивают вывернутые суставы расчлененных ветвей. С покосившихся столбов электролиний стекают скрученные удавы проводов.
Почему природа так злится? Наказывает барахтающееся в своем успехе человечество? Ну, а динозавров за что? Вот Адам в библейские времена был наказан за надкушенное яблоко познания. А всего-то и было, что он научился запускать механизм деторождения. Все остальное, по-прежнему, делала природа – именно она наделяла каждого по заслугам умом, силой и душой. А теперь человеческий разум хочет все переиграть и начать самостоятельное разведение людской породы, отобрав у природы даже ее судейские права. Обиделась она, обиделась. Вот опять по крыше злым смехом посыпались осколки дерева.
В камине пульсирует последний уголек. И нет никого, кто предложил бы ему жизнь. Дом обесточен. Лес обескровлен. Мир обезумел.

Из Вермонта на поезде Амтрак
Поезд, постукивая на многочисленных стрелках, крался по задворкам жилья, продвигаясь все дальше и дальше, вдоль заброшенных мусорных куч и свалок, вдоль глухих стен складских помещений, исписанных красочно и витиевато одним и тем же многозначным словом fuck, fuck, fuck, заменившим на этот раз все русское матерное многословие.
И вдруг…ах, какая красивая нагая американка загорает на изумрудной майской траве в заднем дворике своего дома! Когда-то, чуть ли не в полуголодном, послевоенном российском детстве, из окон такого же крадущегося поезда я впервые увидела, как занимались любовью мужчина и женщина на обочине свежевскопанного поля, ждущего семян.
Кому готовит себя эта девушка? Чего хочет? Любви, конечно, любви. Только любовь правит миром. И поезд, влекомый ею, тащится мимо исписанных матом стен, все ми-мо, ми-мо, ми-мо, к какой-то другой любви, которая, наверное, вольет силы в его слабеющее железное тело, может быть, скоро, на следующей станции, ну, может быть, еще через одну.

В недрах Бостона
Вы знаете, как рождается изобретение? Я тоже нет.
Мне казалось, оно возникает из витающих знаний, из трепещущих одеяний прекрасной идеи, из тянущего душу предчувствия, из точнейших расчетов, не относящихся непосредственно к делу, из пугающей сложности общей картины, изрезанной яркими прозрениями одиночек.
Оказывается, все не так. Давным-давно, на заре компьютерной эры, один молодой ученый в России задумал изобретательскую машину. Его поместили за решетку, продержали несколько лет и выпустили живым. Несколько его учеников, обученных в России и на собственной шкуре наученных далеко обходить все, что может быть истолковано превратно, а превратно в России может быть истолковано все, приехали в Бостон и стали зарабатывать тем, что начали эту машину продавать. А что еще прикажете с ней делать? Тем более, что машина-то легче легкого – всего пара-тройка компьютерных кассет.
Если ты знаешь, в какой области знаний лежит предмет твоего изобретения, то возьми соответствующую компьютерную программу и с ее помощью узнай, много ли претендентов и с какими результатами уже ломились в эти двери, а также узнай, с чем соседствует твой вопрос и чем хорошим могут порадовать тебя эти побочные знания, и далее, и далее… Построй систему, в которую твоя идея входит как недостающий кубик в детский конструктор.
Твоя задача при этом – не потерять нечеткие очертания первородной идеи, хотя, если ты по дороге родишь несколько других, никто не будет тебя осуждать. Разве что хозяин, если он ждал от тебя определенного решения, тебя уволит и передаст эту дорогую игру другому. Правда, если ты обеспечишь хозяина именно тем, что он и ждал от тебя, он тоже может тебя уволить, теперь уже просто по ненадобности.

Утомленное солнце Кейп Кода
Перед ними расстилался безбрежный Атлантический океан. В него уходило солнце, и тяжелые волны замывали за ним дорожку.
Два их стула на прибрежном песке стояли бок о бок, на расстоянии полусогнутых рук.
Полусогнутые руки, сцепленные пальцы в пальцы, были неподвижны.
Они сидели на дальнем конце длинной песчаной косы спиной к полупустому пляжу, людям, играющим детям. Они были одни здесь – они и уходящее в океан солнце.
Их точеные фигуры очерчивались все более тонко в последних лучах, пока не истончились в две едва различимые черточки.
Потом эти черточки встали и пошли, и оказались двумя мужчинами.

Дом в штате Нью–Хемпшир
Все стихло на селе и в природе. К снегу, наверное. Громыхая, упал в растоптанную навозную жижу у ворот почерневший от ранних заморозков последний осенний лист.
Одна живая душа – местное радио – старается не упустить важные сообщения, которые все шлет и шлет ей по слогам столица.
"Как сообщает агентство ТАСС, запятая, Россия вовремя завершила хлебоуборочные работы. Точка. …Россия во-вре-мя за-вер-ши-ла хле-бо-убо-роч-ные ра-бо-ты. Точка"
"Как сообщает агентство РЕЙТЕР, запятая, Западный мир катится в пропасть. Точка.… Западный мир ка-тит-ся в про-пасть. Точка".
Агентство ТАСС – это, по-моему, кто-то, кому все известно про нас, а агентство РЕЙТЕР – это кому все известно про них. Нам не дано увидеть агентство ТАСС, и агентство РЕЙТЕР тоже не дано. Это как бы сказочные персонажи. Они есть и их нет.
С того осеннего дня, спрятанного от всяких перемен, прошло много лет, и вот она – живая, молодая, настоящая, сотрудница агентства РЕЙТЕР, уроженка Сибири, гражданка Америки.
– Хозяюшка, приглашай! Машины уж на привязи у твоих ворот.
И берет она нас под белые руки, и ведет в свой двухэтажный летний дом. А в доме-то – окно во всю стену, и в него припорошенная ранним снегом, затопленная поздним закатом гора глядится, не то чтобы совсем своя, но и не чужая.
А осень-то Нью-Хемпшира, красавица из красавиц, вся в самых модных одеждах, свечи игриво задувает и в нашу компанию напрашивается.
– Забирай дары, хозяюшка, да сладким вином угощай! Вижу я, хлопотное российское гостеприимство тебе знакомо. Хорошо…ах, хорошо. Что ты сказываешь, милая? Россия катится в пропасть? Да…на этот раз это больше похоже на правду…хотя…Отжалей–ка еще вина, хозяюшка.

Нью-Йорк
Да, конечно, метро здесь ужас какое грязное. Не то, что в Москве–Ленинграде. Но это еще не Нью-Йорк.
Загаженная чайками статуя Свободы – это тоже еще не Нью-Йорк…
И Эмпайр Билдинг с такими окнами, что хочется шагнуть через них в небо под ногами – это не Нью-Йорк.
И Сохо с джазом, старым Чаплиным, русским борщом, мексиканскими лепешками, китайскими блинчиками, с черт знает чем – это еще не Нью-Йорк.
И Метрополитен музей с мумиями фараонов на первом этаже и демонстрацией мод от Кристиана Диора на верхнем – еще не Нью-Йорк.
Даже намертво связанные поводком пары хозяин–собака, где каждый похож на другого, как однояйцевый близнец – это все еще не Нью-Йорк.
И Карнеги Холл с Джобимом, и “Евгений Онегин” в театре на Бродвее, и Эрнст Неизвестный за столиком в подвалах Гринвич Виллиджа, а мимо идут и идут ноги, приплясывая в незашнурованных кроссовках, семеня в шпильках, мягко ступая в сабо…
И даже Уолл Стрит с желтым дъяволом за левым плечом, так уютно прижившимся здесь – тоже нет. Единственный в мире город, с асфальта до крыш начиненный спрессованным желанием выиграть ту самую, ту неповторимую игру, где ставка – судьба, – вот это, пожалуй, Нью-Йорк.

Татьяна Мушат

Другие публикации можно найти в Архиве "Лексикона"