Продолжаем публикацию книги  ТАТЬЯНЫ МУШАТ  "Было - не было". Каждый из ее рассказов, с нехитрым,  на первый взгляд, сюжетом, сначала завораживает, а затем  - вдруг, неожиданно -  кажущаяся простота слова взрывается осознанием необыкновенной народной мудрости, сквозящей в каждой строчке. Вы когда-нибудь пили колодезную воду, прямо из ведра, прикрепленного к колодцу железной цепью? Помните ощущение восторга от обжигающего прикосновения ледяной влаги к губам - таковым было мое восприятие рассказа "Дары леса".

Лес  
Реликтовый бор тянулся по берегам сибирской реки тысячами километров от Алтая до Ледовитого океана и тысячами лет от ледникового периода до наших дней. На вечных полянах токовали тетерева, олени купались в тайных, поросших травами, озерах, копылухи играли на песчаных, неизвестно кем хоженых дорогах - все это еще хранил лес. Но две опасности грозили ему - леспромхоз и рукотворное море. В самой, казалось бы, непролазной чаще вдруг вспыхивали наготой березы, сваленные в неряшливые штабеля. Их светящаяся красота кричала о помощи. Будто можно помочь умирающей красоте.
А море делало свою работу - лизало и лизало берег, и лес откупался от него целыми пластами земли, поросшей красной, нагретой солнцем земляникой. А морю все было мало, и оно подбиралось к вековым соснам, валило и лизало их до полированного блеска, а потом вышвыривало на берег, как голых утопленников, и тянулось к следующим, еще зеленым, еще живым.

Родина
Это было не просто красивое место. Это была ее земная пуповина. Правда, родилась она не в этой деревне, в соседней, но на гулянья в девках приезжала сюда, и муж привез ее сюда, в этот дом, на это место. Дом стоял на околице, на взгорье. Внизу стлалась полноводная Обь. Неоглядная даль щемила сердце. Закаты полыхали в полнеба, раскрашивая окна красным. За домом начиналась тайга и тянулась несчитанными верстами. Потом решили сделать на Оби море, деревню пришлось перенести с берега в лес. Расчистили лес, поставили новую деревню. А эта крайняя улица старого села осталась - море не затопило ее. Когда закаты раскрашивали полнеба, одинокая старая женщина садилась у окна и глядела куда-то в середину рукотворного моря, примерно туда, где когда-то была церковь и ее свадьба, и она шла об руку с молодым мужем, полная страха и надежды.

Лесная дорога
В тайге не бывает случайных дорог. Эта была странной - она начиналась и кончалась на ясных, светлых полянах, поросших земляникой, и шла необычайно прямо. Похоже, что ее не топтали, а строили. Но кто и зачем мог строить дорогу от ниоткуда в никуда?
Мало кто знал об этом в деревне. Эта старая женщина была одной из немногих. Полная, смешливая, ямочки на щеках, даже кокетливая, она с удовольствием рассказывала о тех днях своей молодости. Как они строили узкоколейку, как валили лес, вручную, пилили его, грузили в вагоны вручную, впрягались в эти вагоны и тащили их по колее. Лицо женщины разгоралось, когда она рассказывала об этих днях, потому что плохо помнилась и узкоколейка, и сорокаградусный мороз, и ночи в землянках, а вспоминались жаркие свидания с парнем, который был один такой справный на сотню одиноких невест и вдов. Потом и его забрала и убила война. А жизнь покатилась дальше, оставив в тайге незарастающие плешины, развалины узкоколейки, молодость тех женщин и захватив с собой только воспоминания.

Паром
Две деревни стояли по обеим сторонам сибирской реки. Между ними сновали лодки, задерживаясь на светлых островах, грибных и ягодных. Рукотворное море разорвало связи. Потом пришел паром. Пришел сам, с Волги, через Северный Ледовитый океан. Он был большой и сильный, и если хотел, то мог забрать сразу восемьдесят машин. А если не хотел - никого не брал. А шел один гулять по морю - безо всякого расписания и с песнями. Это значило - душа капитана просит отдыха. Однажды паром с людьми и машинами заблудился в тумане. Он куда-то шел, кричал в молочную мглу, приставал к каким-то берегам, мотался, как проклятый, и только к вечеру приткнулся к знакомой пристани. После этого случая капитана сменили. Все изменилось на пароме. Теперь по нему сверяли часы. И только песни с парома по-старому разносились по всему морю и по двум берегам, и водители, заслышав его, в радостном ожидании затаптывали недокуренные сигаретки, а лошади нетерпеливо пряли ушами.

Деревенская
Трудно было представить себе, что эта маленькая, сухонькая, очень пожилая женщина воевала, таскала раненых. Правда, ей и сейчас приходится таскать мешки с картошкой, а тогда она была молодая, но все равно трудно представить себе женщину на войне.
Трудно не потому, что так не было, а потому, что так не должно быть. Хотя для нее лично война оказалась не самым плохим временем в жизни. На фронте она забеременела, вернулась в деревню. Без мужа родила сына, и вот когда началась мука - обязательная работа в колхозе не за хлеб и не за деньги, а за страх, да еще работа в своем огороде, чтобы прокормиться. Очень хотелось иметь помощника, и он нашелся, правда, всего на несколько месяцев. Потом он ушел, родился второй сын. Дети подросли. Старший пошел работать в совхоз. Там за работу платили. Пьяный, он попал под машину. Младший и не начинал работать, сразу ушел воровать. И пропал где-то в городе. Прибили где-нибудь... Если бы судили, наверно, ее бы вызвали на суд. Не вызвали. И вот живет эта маленькая женщина одна в доме, который рухнул бы, если бы не держался за громадную русскую печку с широкой трубой. Разводит огород, он кормит и поит. Да, поит ее. А то как же без этого в долгие зимние вечера, когда только ветер в печной трубе разговаривает с ней о прожитом?

Мастерство
Хлеб в доме всегда пекла ее бабка. Оставалось загадкой, как она могла вымесить такую тяжелую квашню. Ее тонкие веснушчатые руки со скрюченными пальцами сновали над тестом, и оно благодарно вздыхало в ответ. Давно уж нет в живых ни бабки, ни матери, ни отчего дома. Теперь на всю деревню хлеб пекла эта маленькая усталая женщина. Что-то заставляло ее вставать в четыре утра, бежать в пекарню, вымешивать вручную чан с пузырящимся тестом, раскладывать по формам, печь, а вечером закладывать новую квашню, и так изо дня в день, зимой и летом. У нее не было сменщиков, некому было передать искусство. Оно умирало за ненадобностью. Ее хлеб любили, но зато городской продавали почти без ограничений и им можно было кормить скотину. Не зазорно было кормить скотину. Известно же, что лучшее не всегда хорошее.
Так и жила эта усталая маленькая женщина, не принадлежа себе ни днем, ни ночью, творя чудо, которым распоряжались другие. Хотя с чудесами всегда именно так и получается.

Правдоискатель
В Сибири революция была не в семнадцатом году. Она началась в восемнадцатом-девятнадцатом, будто люди никак не могли поверить, что надо ее делать.
А уж эта мельница на глухой таежной реке стояла вплоть до тридцатого года. До той поры не было в зажиточных сибирских деревнях голытьбы, которая бы рвалась к власти. Но вот и мельнице пришел конец - ее разрушили зачем-то до последних венцов, будто она не имела права молоть пролетарский хлеб, и мельника забрали. Кулаков согнали на большую баржу, вывели ее на середину реки и всех расстреляли. В упор. Там и дети были.
Сына мельника спрятали в лесу. Он выжил. Воевал. Стал партийным. Боролся с недостатками этой власти. И никогда, даже в самом крамольном своем сне, он не подумал, что надо бороться с ее достоинствами.

Дары леса
В сибирской лесной деревне говорят: пошел по воду или пошел по грибы или  по ягоды. Наверно, это стоит понимать таким образом - пошел и взял ровно столько, сколько тебе надо, а там, где ты это брал, было так много, что и незаметно, взял ты сколько-нибудь или нет. Лето в Сибири короткое, но оно успевает вырастить так много вкусных грибов и ягод, что непонятно, зачем в других местах лето танется так долго.
Первой в лесу поспевает земляника. Это особая ягода. Самая сладкая и самая томительно ароматная она на лесных вырубках. Будто кровоточит земля живительным и душистым земляничным бальзамом. Потом поспевает черника. Это спокойная ягода. Она поспевает рано, но может стоять до осени и ждать своей очереди, как будто знает, что нет у человека времени на нее в июле - пора идти по грибы. Вот теперь время оставить все другие заботы. Иди в лес и ты его увидишь. Белый гриб сам идет прямо на тебя. Не один, не парой, а строем, по шесть-семь в ряд. Для своего строя он выбирает самые красивые поляны, покрытые ласковой невысокой травой. Грибы эти такие видные да пахучие, что в грибной год их можно собирать, сидя на телеге. Нет, конечно, нужно слезть с телеги, сорвать грибы и не спеша ехать дальше. А лошадь и сама остановится в грибных местах. Следом придет пора идти по грузди, по опята.
Опята - это к осени. Они пахнут прелым листом, заморозком, увяданием. Конец, почти конец летнего сибирского буйства. Еще обсыпет брусника холмистые сосновые пролески - и конец, освободился лес от мирских забот. Теперь пора и о душе позаботиться. Успокоиться. Подготовиться к зиме. Отрешиться от всего, закутавшись в снег. Лишь бы не повалили да не порубили наспех в сумеречный морозный день. А там, глядишь, и опять лето.

Браконьер
Старожилы, которые, кажется, тем и заняты, что ничего не помнят, на этот раз не помнили, чтобы в реке было столько стерлядки. Никакая другая рыба не ловилась, только стерлядь. Милиция сбилась с ног, штрафуя и штрафуя рыбаков. По закону, стерлядь ловить нельзя - она из красной книги. Но милиционер в деревне был один, а рыбаков - все остальные. По реке ходил тральщик и регулярно вытаскивал сети, полные этой благородной рыбы. Через две-три недели милиционер понял бесполезность своих попыток навести порядок и отступился, тем более, что весь улов с тральщика шел властям. Нет, не в деревенский Сельсовет, который и сам себе мог натаскать удочкой, сколько хочешь, а городским Властям. Тут уж он, практически, ничего не мог сделать, кроме как закрыть глаза на все это, что он и сделал. Более того, браконьера, которого милиционер направил в тюрьму год назад за запрещенное рыболовство сетью, тюремное начальство отпустило на некоторое неопределенное время, чтобы он обеспечил начальству эту редкую рыбу.
Парень ловил основательно, опять сетью, только ходил на рыбалку ночью, чтобы не смущать своими громадными уловами ни милиционера, действующего по уставу, ни других, которые еще не заимели своих тюремных покровителей.

Дождь
Мелкий, теплый летний дождь второй день висел в воздухе. Он окутал лес, сад, дом влажной глухой пеленой. Спрятал дальние звуки и обострил запахи. И прикрыл, смыл остальной мир, как смывают краску мягким, влажным тампоном. Везде только капало, булькало, текло и лилось на разные лады. Басил ручей из водосточной трубы, выливаясь в давно переполненные бочки. Отбивали дробь капли с крыши. Хлопотунья-осина все перешептывалась с дождем, дрожа каждым листочком. Мокрые птицы под стрехой вдруг начинали возню, не поделив сухое местечко.
К вечеру второго дня дождь затих, и почти сразу же у ворот затарахтел мотоцикл. Появился посланец того, отрезанного мира. Он был пьян так, как можно быть пьяным, если пить подряд день, ночь и еще полдня. Он мог держаться только в седле мотоцикла. На ногах он не держался совсем. Нужда выгнала его из дома в поисках водки. Но где ж ее найдешь в деревне в разгар лета, если в магазин ее привозят раз в месяц и раскупают в полчаса. Вот разве что у дачников, у горожан - баловней судьбы... Дождь, дождь, погоди, не уходи, охлади страсти...

Баня
Баня - это не действие, это священнодействие. С самого начала. Как только ты решил затопить печь. Огонь гудит и бьется, загодя начиная отгонять от тебя мирские заботы и подготавливая к блаженству.
Так уж повелось в нашей деревенской баньке, что первый пар доставался мужчинам. Дверь, взвизгнув, кое-как удерживалась в ржавых петлях, фиолетовые распаренные мужчины появлялись на пороге и, стараясь держаться прямо и потому боком, неверным спорым шагом устремлялись в реку. Это повторялось трижды. В последний раз дверь спокойно выпускала умиротворенных мужчин, которые не спеша переходили ко второй части священнодействия - к ужину с пирогами и водочкой.
Наступало мое время. Уже не было в бане обжигающего пара, закрывалась входная дверь - и этот черный, влажный, горячий, пахнущий березовыми вениками кусочек ночного пространства отрезался от всего остального мира и отдавался мне. Хоть до утра. Однажды моя старая мать, которая, как и все женщины, имела много поводов для беспокойства, вышла меня искать: "Доченька, ты где? еще в бане? Ты там одна?"

Татьяна Мушат

распечатка для удобства чтения

Уважаемый читатель! Рубрики "Рукопись" и "Листок" предоставлены всем, кто пишет, будь то новичок в литературной области или корифей.  Присылайте работы (стихи, рассказы, повести, статьи) по адресу: interlx@att.net или interlx@mail.ru

С чего начинался "Лексикон" - читайте Лексикон №1
Другие публикации можно найти в Архиве "Лексикона"