Вера Георгиевна
В ее речи слышался едва заметный акцент, прозрачный и легкий, непохожий на привычный нашему уху американский. Скорее, даже не произношение слов, а интонация голоса выдавала мягкую французскую мелодику. "Мои родители уехали из России 1922 году, вместе с многими из так называемой "старой интеллигенции". Я родилась в Париже". Вера Георгиевна рассказывала о жизни первой волны русской эмиграции, я с интересом слушала, затем задала волнующий меня вопрос: "Скажите, как вам удалось сохранить русский язык? Вы ведь никогда не жили в России и, насколько я понимаю, ни разу там не бывали?"
- Дома у нас всегда говорили только по-русски. Мне также не позволялось вставлять французские слова, хотя, как вы догадываетесь, я этим языком владела в совершенстве. Видите ли, мои родители до самой своей кончины называли себя частичкой России, родины, которую им пришлось покинуть. Они могли бранить власть и тех, кто заставил их изменить судьбу, но, право же, никогда не перекладывали свой гнев на многовековую русскую историю и культуру и потому считали своим священным долгом сохранить у детей и внуков русский язык. У меня не было гувернантки, но в нашем доме жила Гуня, мамина горничная, которую каким-то чудом им удалось взять с собой. Гуня читала мне русские сказки – у нее был такой своеобразный певучий голос, почти бас - и сказки ее напоминали песни. Я на них выросла, они необыкновенно хороши. Николай Михайлович, мой муж, родом из Нью-Йорка, потомственный дворянин, его родители бежали из России сразу после революции. Когда мы повстречались, он не знал французского, я не говорила по-английски, но мы оба прекрасно владели русским. Наши правнуки - это уже какое? четвертое поколение, рожденное вне России - дома и по телефону с родными говорят только по-русски. Это закон. Помимо этого, они все, конечно же, владеют английским и французским.

Борис
- Ну что вы, сейчас уже проще: я, по крайней мере, могу выразить не жестами, а словами то, что хочу сказать. А первое время было очень трудно. Игорьку исполнилось восемь лет, когда мы наконец-то прибыли в Америку, и он, как и мы с женой, по-английски знал лишь несколько слов. Когда мы уезжали, я сказал себе: мой сын должен забыть язык, на котором мы говорили там. Он не должен его больше слышать – ни дома, ни на улице, ни от друзей или родственников. Поверьте, у нас есть на то свои причины, мы слишком настрадались от той власти... И мы перестали говорить между собой по-русски, по крайней мере, когда Игорь был рядом. В общем, можно сказать, что мы добились того, чего хотели для своего единственного сына. Он быстро забыл и язык, и дом, в котором родился. Он настоящий американец, через год получит диплом врача. Собрался жениться.  Но вот ведь прихоти судьбы: из всех своих знакомых девушек он решил назвать своей женой Наталью. Наш мальчик, которого мы сознательно пытались оградить от русскоговорящего общества (вы же знаете, кто здесь собрался!), так вот, наш Игорек выбрал именно ее! Мы с женой даже не знаем, как и где он с ней познакомился. Я не могу этого понять. Она, правда, хорошая девушка, из приличной семьи, но мне все время кажется, что это какое-то недоразумение, дурной сон. И знаете что самое смешное? Теперь она учит его говорить по-русски.

Девчонки
Девчонки - Света, Таня, Оля и Зоя - были молоды, красивы и говорили на школьном английском. Их мужья - Брайен, Джон, Стивен и Бен - вежливо поддерживали беседу за столом. Обсудили погоду, затем политику, чинно попросили друг друга передать соль, а я в это время, с приклееной улыбкой, лихорадочно соображала, под каким предлогом, не нарушая этикета, отпроситься домой - скучно. После третьей рюмки виски по комнате пронесся легкий матерок. Еще через пару минут картинки стали меняться как кадры мультфильма: вот уже Брайен с Джоном и Стив с Беном, забыв про жен, увлеченно разбирают недавний бейсбольный матч, а девчонки, усевшись рядком, затягивают "Расея, моя Расея". Отпев, гурьбой отправились в гараж - курить. "Понимаешь, - перебивая друг друга, делились они с посторонним человеком, со мной, - понимаешь, ну все хорошо: мужья у нас добрые, замуж мы вышли по любви (ну, почти), живем в хороших домах, короче, все отлично, но, господи! так хочется говорить по-русски! Только теперь начинаешь осознавать, какое это счастье - выражать свои мысли и ощущения на родном языке. Нет, ты этого не можешь понять, ты ведь дома по-русски говоришь? Ну вот, а мы...ну, представь, человек курил всю жизнь и вдруг резко бросил, а организм просит, просит... Понимаешь? Мы даже по дому меньше скучаем, чем по языку. Семьями, как сегодня, мы редко собираемся, но ждем этого постоянно - просто чтобы поболтать, по-че-ло-ве-чес-ки!

Анна
- Нет, конечно, у нас и в мыслях не было, что мы можем оказаться в такой ситуации.  Дети действительно хотели нам помочь, затеяли эту историю с переселением. Я была так счастлива, что мы опять рядом с ними и, главное, с внучками. Только общаться друг с другом нам тяжело. Почему моя дочь с зятем решили исключить из своей жизни русский, мы до сих пор понять не можем. Ведь они уехали, когда им обоим было около 30. И старшая внучка родилась в Ленинграде. Трехлетняя, она прекрасно декламировала стихи и пела песни, на русском, конечно. Теперь же нам не о чем говорить. Вернее, не на чем: мы с мужем не знаем английского, а они якобы забыли русский. Мы ходим на курсы, но это же не выход из положения – мы никогда не сможем быть самими собой, разговаривая друг с другом на чужом языке. Фарс какой-то, честное слово! Дети приглашают в ресторан по случаю очередного юбилея свадьбы, и мы, как полнейшие идиоты, ведем задушевные беседы на языке, которого не знаем. Как вам это нравится? А главное, я не могу понять – почему? Ведь они уезжали не по политическим мотивам, их никто не преследовал, они не голодали, просто появилась возможность, вот и все. Откуда взялось такое отторжение родного языка, мне просто неведомо. И вы знаете, что я вам скажу - это не единственный случай! У некоторых моих приятельниц точно такая же история. Вот вы, Леночка, все ратуете за чистоту русской речи в нашем эмигрантском обществе, а я думаю, что мы должны быть счастливы уже тем, что и газеты, и журналы, и радио, и телевидение еще есть кому читать, слушать и смотреть. Лет эдак через двадцать всего этого не будет. Некому будет не только писать и вещать, но и ни читателей, ни слушателей, ни зрителей не останется. Боюсь, наша так называемая "четвертая волна" останется в памяти потомков не только как последняя в российской истории (сейчас ведь уже никто не едет, верно?), но и как самая слабая в плане культурного наследия. Я пыталась объяснить своим "американским" детям, что от того, что наши внуки будут знать русскую культуру, читать и писать по-русски, в их жизни ничего не убудет, а только прибавится, но это бесполезно. Они рассуждают так: раз мы живем в Америке, то должны себя чувствовать не эмигрантами, а гражданами этой страны. В Россию мы не собираемся возвращаться, а значит, язык нам больше не нужен! Чушь какая-то, вы не находите?

Маринка
- Почему ты плачешь? Кто тебя обидел?
- Я хочу ёлочку. Как у вас. У вас такие красивые игрушки! Можно, я ее потрогаю?
- Господи, детка, да я тебе ее подарить могу. У меня еще есть ёлочка, сейчас я ее поставлю.
- Нет, мне нельзя. Теперь нельзя. В прошлый Новый год у нас дома была ёлочка, и каждый год была. А потом мы приехали сюда. Папа сказал, что больше мы не будем ставить ёлку. Я не знаю, почему. Нет,  знаю, конечно, он мне объяснил, но я все равно не понимаю, почему раньше можно было, а теперь нельзя... Мы когда уезжали, я не успела дочитать про Вольку (плачет, потом улыбается). Знаете, я вчера свою кровать нарядила, как ёлочку. Повесила бантики из конфетных фантиков и вырезала снежинки из бумаги. Я поиграю немножно, а потом разряжу. Вообще-то папа у нас добрый. Он просто хочет, чтобы мы побыстрее... ну, как это... а, вот - адраптировались в Америке. (окидывает взглядом комнату) Ой, как много книг! А про Вольку у вас есть?

В настоящее время принято различать четыре волны эмиграции. Первая - после революции, вторая - связанная со второй мировой войной, третья - семидесятые годы, когда разрешили выезд евреям и диссидентам, и четвертая - конец восьмидесятых годов.  "У части эмигрантов четвертой волны, - пишет Е.А.Земская в статье "Язык русского зарубежья", - русский язык разрушается после недолгой жизни вне метрополии (5-10 лет), т.е. уже в первом поколении. Это касается в первую очередь тех, кто оказался в эмиграции в детском возрасте, не получив образования на русском языке, однако присуще не только им.. Имеется и другой существенный фактор, которому исследователи нередко не придают должного значения: степень владения русским языком до эмиграции и отношение к русскому языку. Лица, легко и быстро теряющие, забывающие, портящие русский язык в эмиграции, как правило, не владели им в должной мере и при жизни в России (или СССР)... Объединяет всех этих людей невладение русским литературным языком до отъезда в эмиграцию, а также - и это очень важно - отсутствие отношения к русскому языку как к культурной, исторической, духовной, человеческой ценности" (подчеркнуто мною - Е.Н.)
Я вовсе не призываю к крайностям -  пусть среди нас кто-то спикает, драйвает, ходит на шопинги и клэймает иншуры. Это пройдет. Равно как исчезнет со временем и язык первой волны эмиграции - он несовременен, многим уже непонятен, хотя в его старомодности немало обаяния. Некая "замороженность" речи старых эмигрантов понятна - тогда не существовало связи с Россией, и, постоянно развивающийся на родине, язык оставался неизменным за границей. Но в наше-то время, когда мы свободно звоним и ездим в гости к родным и друзьям, выписываем русские книги, читаем русские газеты, слушаем русское радио - сейчас-то, казалось бы, гораздо больше возможностей этот язык сохранить для потомков. И кто, как не работники средств массовой информации, должны это понимать лучше других, не так ли?
Испытывая уважение ко всем носителям русского языка -  будь то украинец, белорус, еврей, таджик, любой из представителей прибалтийских стран, грузин или татарин - и признавая за ними право этим языком пользоваться как в печати, так и в повседневной речи, невозможно порой без содрогания читать некоторые газеты и журналы, в частности, журнал "Зеленая академия", издаваемый на русском языке и от первой до последней страницы этот язык оскорбляющий:  Этот революционный прорыв, поможет чувствовать вас обновленно! Знаете, о чем речь? О массажной кровати.  На тех же зеленых страницах объявление от "мирового лидера оживления организма": Сейчас на русско-язычном рынке - что бы вы думали? - очистка крови. Издатель журнала для зеленых академиков, Ильда Тэаро, явно неравнодушна к полудрагоценным камням и на полном серьезе уверяет своих читателей, что "топаз придает честность, объективность, либерализм". Там же дается инструкция по применению: Чтобы увеличить сродство с камнем, его надевают, и представив себя окутанным невидимым эфиром, пытаются в воображении, впивать эфир через камень и разливать по телу или же концентрировать и больном органе, поток как бы выдыхают через камень.
Лично для меня эта гремучая смесь из русских слов, расставленных так же хаотично, как и запятые, равносильна пощечине. Не знаю, первым ли, материнским, домашним или основным (лингвисты дают разное толкование этим понятиям) является для Ильды Тэаро русский язык, но она вводит себя в заблуждение - это не русский и даже не смесь "французского с нижегородским", это просто какое-то словесное ассорти. Наши русскоговорящие соотечественники, не все, конечно, но многие, действительно озабочены проблемами сохранения русской культуры и передачи ее своим детям. Они не хотят впивать эфир через камень и категорически отказываются чувствовать вас обновленно! Почему бы Ильде Тэаро и иже с ней самим не испробовать "стимулирующий сообразительность" камушек и не оставить великий русский язык тем, кто его любит и им гордится, кто называет его "святыней, которую берегут".

Елена Николаева, г. Чикаго, декабрь 2006

* Имена моих собеседников изменены. Все они живут в Чикаго