Большая Ордынка, 7 00

Я проснулся от собственного чиха и моментально понял, что все еще пьян. Не открывая глаз, засунул руку в правый карман, нашарил пачку сигарет и зажигалку. Прикурил, на секунду приподняв веко. Я не знал, сколько времени, но было уже чертовски светло, и я боялся, что, открыв глаза, разбужу дремавшее похмелье, которое вкупе с не выветрившимся до сих пор опьянением сделает мою жизнь адом. Я подумал, что моя жизнь и так ад, раз сегодня нужно идти на работу. Это значит, что выходные кончились, а мне предстоят пять кругодней в душном офисе, в котором сэкономили на кондиционере, и опостылевшие рожи коллег, включая придурка соседа справа с его бабой с "одноклассников". По привычке я начал вспоминать, что было вчера ночью и почему в столь ранний час я сижу где-то на улице. На это указывал теплый ветерок, обдувающий лицо, ничем не заслоняемое солнце, шум какой-то метлы и проезжающие мимо машины. Надо вспомнить вчерашний вечер и подготовиться к тому, чтобы посмотреть миру в его свежее утреннее лицо. Итак, мы отправляемся назад в воскресный вечер.

Ночь, улица, DJ Фонарь, дискотека. День рождения или еще какой-то праздник чувака, которого я практически не знал. У меня не было подарка, но я крепко обнял его при входе, пожал руку и поздравил, сам не зная с чем, после чего прошел внутрь, не заплатив за вход, и направился прямиком к бару. Куртку я снимать не стал, потому что однажды имел несчастье пьяным выйти из заведения без верхней одежды, а вернувшись на следующий день за своим кожаным пиджаком от Армани, благополучно узнать от гардеробщика, что никто такого здесь не видел и ничего о таком не слышал. Мне было дико жаль пиджак, но я даже не могу описать, насколько мне было жаль своих ключей от квартиры, бумажника, паспорта, сотового телефона и маленького, нет, черт побери, большого пластикового пакетика. Дальше последовала череда разговоров с людьми, которые не сильно запомнились, но были полны позитива, эмоций и дружеских похлопываний. Впрочем, такие разговоры можно и не запоминать. Что стоило помнить, так это количество выпитых рюмок водки и частоту их заказа. Я с ужасом вспомнил финальный темп, когда находишься в таком состоянии, что думаешь: "Вот он я! Твердо стою на ногах, продолжаю вести светскую беседу и, если надо, постою за себя. Я умею пить, поэтому выпью еще. Бармен, два по пятьдесят с лимоном".

Следующее воспоминание выводит меня за пределы клуба, на крыльце которого стояли молодые ребята. Я человек не старый, но передо мной были безусые юнцы. Я попросил у одного из них сигарету, видимо хотел подраться, потому что сигареты у меня были. Парень робко сказал, что у него нет сигарет, остальные поспешно замотали головой. Я сжал кулак и взглянул в глаза парня. На его испуганном прыщавом лице застыло выражение первобытного страха, с которым, наверное, пещерный человек смотрел на мамонта, а современный смотрел бы на снежного человека. Кулак разжался, но просто так уходить было нельзя. Я вырвал из его рук пластиковую бутылку негазированной воды, буркнув: "Дай попить", опрокинул ее содержимое в рот и выкинул через левое плечо.

Меня моментально окутало прозрачной искрящейся ватой, мне казалось, я даже мог потрогать блестки рукой. Вата понесла меня в противоположную от ребят сторону, сначала спиной, потом развернув по направлению движения. Я хотел закричать, вернуться и разорвать молодежь на части, но в мозгу крутилась одна единственная фраза: "Да вы знаете, кто я такой?!" Меня вынесло на пустую улицу, и я поплыл по ней вниз, повторяя, как мантру, эти слова. Через вату можно было видеть, правда не очень отчетливо, но некоторые, близко приближавшиеся к глазам предметы я запомнил. Тротуар я рассмотрел особенно отчетливо, также по пути следования мне попались дерево, на которое я хотел залезть, закрытая станция метро, от которой повеяло ужасом, и темное пятно, пролетевшее мимо меня на большой скорости. После этого вата стала непрозрачной. Значит, можно сказать, что я ни хрена не помню. Стоп... Я вспомнил девушку.

Следующее мое воспоминание отличается статичностью. Плывя в мутном потоке, я ухватился за спасительную доску и сидел на ней, свесив в вату ноги. Я подумал, что неплохо было бы позвонить спасателям, чтобы меня поскорее забрали, достал свой 8800, но не смог разглядеть ни одного символа на дисплее. Убрав телефон в левый карман, я достал из правого сигареты и зажигалку. "Федор" гас на ветру и мешал мне отравлять свое здоровье. Вдруг каким-то шестым чувством я осознал, что рядом со мной кто-то есть! Посмотрев налево, я увидел размытое пятно, очертаниями напоминающее изящную фигуру сидящей женщины. Я спросил, не даст ли она мне прикурить, кажется, она сказала "нет". С четырнадцатой попытки зажигалка заработала, я жадно затянулся, хотя не почувствовал никакого вкуса, и предложил даме сигарету. Кажется, она снова сказала "нет". Я попытался объяснить ей, что попал в беду, со мной случилось стихийное бедствие и мне нужна была помощь. Не желая, чтобы она думала, что я жалкий хлюпик, я решил рассказать ей немного о себе, регулярно повторяя: "Да ты знаешь, кто я такой?" Девушка не перебивала, молча слушала и не издавала дурацкого мычания, не кивала головой и не говорила "да" после каждой законченной мысли. Этим она мне сразу понравилась, и я позволил себе приобнять ее. Я попросил незнакомку рассказать о себе и, кажется, снова услышал "нет". Я не могу вспомнить, чтобы она называла свое имя, честно говоря, я вообще не помню ни единого ее слова, кроме "нет", в котором тоже не очень уверен. Я пытался рассмотреть ее, но пятно не хотело принимать человеческие формы, и я отчаялся. Усталость взяла свое, я положил голову новой знакомой на плечо, после чего картинка закрылась, как диафрагма фотоаппарата.

"Черт побери, я уснул у нее на плече! А что, если она меня обчистила? Она видела, какой у меня телефон", — судорожно засоображал я. Рука инстинктивно схватилась за левый карман, глаза открылись, и в них ударил солнечный свет. Щурясь, я повернул голову налево и понял, что сижу на памятнике Анне Ахматовой на Большой Ордынке.

Памятник Пушкину, 15 00 

Пушкин любил осень и ненавидел лето. Особенно он не выносил жару, и у поэта на это существовало множество причин. Во-первых, он простоял здесь 128 лет, а в таком возрасте столько солнца, несомненно, вредно. Во-вторых, одет поэт был явно не по погоде. В-третьих, в вязком и душном летнем зное ему тяжело было сочинять, в раскаленной голове слова никак не хотели выстраиваться в гармонические цепочки строк и предложений, следовательно, о творчестве можно было забыть. В-четвертых, постоянно хотелось пить, жажда усиливалась при виде вразвалочку передвигавшихся с разноцветными емкостями горожан, аппетитно утолявших недостаток влаги в организме на глазах у поэта. Но главной причиной, конечно же, были женщины.

О, женщины! Как много он мог бы рассказать про них…. За двести девять лет Пушкин повидал неописуемое количество женщин, он помнил изящных красоток девятнадцатого века, томно прятавших глаза за шелковыми веерами, в шляпках с лентами, мехах и вуалях, пышных бальных платьях. Он помнил хмурых, вечно спешащих советских женщин в костюмах мышиного цвета и грязно-серых платках, которые даже летом, сбросив заскорузлую скорлупу пальто и шуб, ходили в одеждах цвета воды в весенней Неве. Но в последние десятилетия все изменилось. Теперь модницы носят одежду, о которой в его времена непозволительно было даже думать! Ох уж эти обтягивающие панталоны цвета индиго, разноцветные шорты и юбки чуть длиннее нижнего белья, которое иные умудрялись носить поверх пояса. А что говорить об обтягивающих майках, расстегнутых до линии декольте рубашках и платьях, которые, скрывая самые интимные места, только распаляли страсть и любопытство поэта!

Пушкину было тяжело видеть, как под его ногами ежедневно проходят милые стайки этих воздушных полураздетых созданий небесной красоты, мило щебеча друг с другом, с кавалерами или говоря в маленькие разноцветные штучки, прикладывая их к уху. У него перехватывало дыхание, когда его взгляд случайно падал на вздыбившуюся под ним грудь или попу, хозяйка которой наклонялась, поправляя обувь. А его сердце кровоточило каждый раз, когда обладательницу крутых бедер, тонкой талии и роскошного бюста прилюдно обнимал за все вышеперечисленные прелести какой-нибудь мальчишка-гимназист. Если бы только Пушкин мог сойти, представиться и прочитать одной из них только что сочиненное стихотворение. Она бы забыла всех своих ухажеров и жадно внимала гениальной поэзии любви. Мечты, мечты, где ваша сладость? По крайней мере, ему повезло больше, чем солдатикам с памятника защитникам Плевны.

Пушкин закрыл глаза и постарался сочинить что-нибудь о нынешней России, ее золотых колоколах, которые громогласно зазвучали над землей, о славном русском народе, который во все века был круче прочих обитателей вселенной. "Тьфу ты, черт, подхватил словечко от этих новых москвичей, говорящих на своем малопонятном, пресыщенном иностранными словами языке. Все вроде бы такие образованные, но ругаются, как крепостные мужики!" — с негодованием подумал поэт, как никто другой ценивший изящность слова.

На нос Пушкину упала капля. Откуда ни возьмись налетели тучки, и полился теплый летний дождь. Поэт был рад смывшей с него пыль небесной влаге и принесенной ею неожиданной прохладе. Дождь разогнал с площади людей, которые поспешили укрыться в близлежащих кафе и подземных переходах. Однако один юноша не уходил. У него не была зонта, но он остался стоять у ног Пушкина, нервно поглядывая на наручный брегет и оглядываясь по сторонам. "Какой молодец! Пунк-туальный, а дама немного опаздывает. Уж лучше бы она того стоила, если он готов ради нее вымокнуть до нитки", — размышлял поэт. Из перехода выбежала девушка, держа над головой куртку, чтобы защититься от дождя. Она перебежала площадь и поцеловала стоящего юношу, обвив руки вокруг его шеи. "Все-таки я люблю тебя, Москва!" — подумал Александр Сергеевич.

___________________________

Отзывы читателей об августовском номере Лексикона:

- Во-первых, Леночка, спасибо. Лето, необычайно жаркое, а у Вас жизнь кипит. Общая тональность номера, как мне показалось, печальная. Достаточно того, что два автора уже ушли от нас, совсем молодыми, и как же это неправильно. Впрочем, сейчас в России столько неправильного (я имею в виду тут только погодные катаклизмы – до +40 и выше!, пожары, засуху и др.), люди остаются без крова, просто гибнут в огне – словом, привыкнуть к этому нельзя, а жизнь твердит: привыкай, привыкай!
Антон Соловьев не успел опериться, а жаль. У Ильи Тюрина только начал складываться почерк, и неплохо. И там, и там – прерванный полет. Несколько очень пронзительных материалов (Братья Славные, Римма Глебова), два других рассказа мне показались несколько слащавыми, но кому-то они придутся по вкусу, я не истина в последней инстанции, аудитория у журнала широкая. И такой спектр правомерен. А с чем связано заметное место еврейской темы в этом номере?
Несколько довольно крепких поэтических страниц. В целом номер интересный, и по составу авторов – просто замечательный. Еще раз спасибо. Ваш Б.Б.