ВЛАСТЬ
Толпа напирала.
Голова очереди протискивалась в
двери магазина, ее тугие плечи подпирали стену,
а хвост тянулся на квартал. Где-то, начиная с
середины, очередь уже была монолитом. В хвосте
стояли только безнадежные оптимисты. Милиция
отдыхала в безопасных местах, сделав свою
работу, - она вписала эту стихию в русло.
Возбуждение было так велико, что вдруг, когда
двери магазина очередной раз откусили голову
очереди, кто-то забрался на плечи соседа и
побежал по плечам и головам, как по земле.
В это время к магазину поъехала черная
"Волга". Из
нее вышли двое, зашли в магазин через служебную
дверь, затем вышли с двумя ящиками водки, на
виду у всех поставили их в машину, развернулись
и уехали.
Толпа не отреагировала на это никак. Только
один старый дед с костылем, который, на всякий
случай, стоял на некотором расстоянии и от
толпы, и от машины, сочувственно сказал: "Ишь,
тоже горло пересохло. Промочить надо-ть!"
СТАРИКИ
Так получилось, что в
российских деревнях никто
не слушает старых. Бабки-то хоть при печках с
самого раннего предутра до ночи, а деды уж
совсем неприкаянные. Поэтому, когда он решил
записывать старые песни, частушки, байки и пошел
от избы к избе с магнитофоном, старики
откликнулись на это неожиданно радостно. Бабки
голосили и водили хороводы так старательно, что
никакой умирающий не выдержал бы такого
энергичного плача и никакая невеста не решилась
бы пойти замуж при таких игрищах. Дедов было
мало, их всех перебила судьба, а у оставшихся в
живых она же перепутала все сюжеты, но что деды
помнили хорошо и много, так это матерные
частушки.
Эти частушки не укладывались ни в какую
программу, их нельзя было пускать на ТВ и их
нельзя было печатать. Но мой знакомый был
журналистом - он вышел из положения. В ТВ-шоу
участвовали только бабки. Оно получилось
красочным и задорным, будто эти старые женщины
играли с удовольствием и азартом все то, что они
не доиграли и не допели за свою длинную,
невеселую жизнь. А мужские частушки все-таки
были напечатаны, в уважаемом журнале, с купюрами
в виде многоточий. Иногда в четверостишии
оставалось два-три печатных слова, остальные
были непечатные. Эрудиции читателя не хватало на
то, чтобы насладиться выразительностью русской
речи. Только редакторы журнала могли насладиться
этим вполне, при закрытых дверях.
ГЛАГОЛОМ ЖГИ
Город тонул в снегу и мраке. Освещены были
только заводы и театры. Заводы, не
останавливаясь ни на минуту, ковали победу.
Театры, имея в распоряжении всего несколько
вечерних часов, пытались ковать стоиков - они
заставляли людей поверить в любовь и счастье,
которые ждут их вот-вот... или чуть позже.
Языком классики лучшие театры страны,
схоронившись в этом сибирском городе, говорили,
что и раньше бывало немало горя, но оно
преходяще, всегда преходяще. Правда, вместе с
жизнью. Но зачем об этом сейчас? Человек пришел
в театр отдохнуть, отвлечься от голода, холода,
страха, пришел на свет и тепло, пришел на
свидание с прекрасным.
- "Уберите девочку! Где родители? Разве можно
водить такого впечатлительного ребенка в
театр?!" Я не сидела, а стояла, чтобы лучше
видеть сцену, где происходило что-то
нестерпимое. Расставались Тристан и Изольда, и
мои горькие слезы неудержимо катились за
отглаженный воротник впереди сидящей тети.
ЛЕКАРЬ ОТ НАУКИ
Он учил не дышать. Не то чтобы совсем не дышать,
а почти совсем. И еще не есть. Не то чтобы
совсем, а не есть животных белков. Это был его
научно обоснованный метод лечения астмы, а
попутно еще десятка болезней. Метод лечения был
так прост и казался настолько парадоксальным,
что официальная медицина предпоследнего
десятилетия двадцатого века предпочла его
запретить. Его никуда не сослали, он и так жил в
Сибири. А работы лишили. Но люди шли и шли к
нему. И слава о нем шла и шла.
Однажды к нему на лечение из Москвы приехала
жена высокопоставленного мужа. Он лечил ее, как
и других, вполне успешно. Через неделю она
вернулась домой практически здоровой, но
привычная домашняя роскошь и министерский
холодильник, набитый рыбой и мясом, совратили
ее. Она заболела опять, обвинив в этом лекаря -
Бутейко. Громы и молнии бесновались у него над
головой. Но что можно взять у человека, если у
него нет ничего? Жизнь? Ну, на это никто не
решился. Все-таки предпоследнее десятилетие
двадцатого века.
ОБЕЩАННАЯ НАГРАДА
- Ах ты моя доченька, ах ты наша кормилица,
-
причитала надо мной бабушка, принимая из моих
рук сумку с хлебом и откалывая булавку на
кармане с хлебными карточками. Ходить за хлебом
было моей обязанностью. Иногда пара часов в
очереди пролетала незаметно - женщины
рассказывали что-нибудь интересное, или они так
увлекались разговором, что разрешали выйти из
очереди поиграть, ну, хоть в классики... Но
чаще надо было просто стоять и стоять в затылок
и терпеливо ждать, когда тебя с очередным
десятком запустят в маленький хлебный
магазинчик.
- Да я тебе скоро блинчиков напеку, - источала
ласку бабка.
- Каких блинчиков? А как их едят?
- А то не знаешь? Неужто, нет? - останавливается
на бегу, как подстреленная, бабка, и слезы,
никогда не виданные у нее слезы безмолвно
катятся из распахнутых добрых глаз.
- Напеку, моя красавица, напеку. Даст Бог, скоро
уже...
ВОЙНА
У него было все, как надо - кроссовки, джинсы,
кассетник, мотоцикл "Ява", машина у отца.
Девчонка была, хотя он не очень-то и добивался
ее. Больше всего ему жалко было оставлять "Яву".
И когда он, уже побритый наголо, одетый в
тропическую солдатскую форму, сидел в поезде
Ташкент - Термез, почему-то все время лезло в
голову, что он забыл прикрыть мотоцикл
каким-нибудь теплым чехлом.
Пошли солдатские будни. Где свои - это было
понятно. Где враги - совсем нет. Они могли быть
за каждым камнем, и за каждый камень надо было
сражаться насмерть. Сражаться за каждую деревню,
где и мужчин-то не было, а только женщины и
дети. Сначала было страшно, потом как-то привык.
Даже "акции отмщения" перестали пугать.
Ему повезло. За два года он не был ранен,
вернулся домой. Но тишина в доме пугала его.
Особенно ночами. Стоило заснуть, как лезло в
голову, что он бежит, бежит за босоногой
девчонкой в драной чадре, догоняет, валит, а она
просит, плачет, целует ему сапоги, а он ничего
не слышит, берет ее еще
и еще и вдруг видит ее
громадные, полные слез ненавидящие глаза.
Татьяна
Мушат