Татьяна Мушат, США, Вермонт

АМЕРИКАНСКИЕ КАРТИНКИ ОТ РОССИЙСКОГО ЭМИГРАНТА (продолжение)

Спасите меня скорей
Кап, кап, кап – капает из капельницы.
– Перестанет капать – помру…нет…пожалуй, помру, если не перестанет…
Что они вливают в меня? И вообще, почему я здесь? Эх, это еще мои трудности с английским – ничего не понимаю…вроде бы, с сердцем что-то не в порядке…
–  Доктор, у меня что-то с сердцем?
– Вы поступили к нам с диагнозом прединфаркт.
– Но у меня не болит сердце. У меня голова сейчас лопнет от этой капельницы.
– Меня это не интересует. Вы можете умирать от чего угодно, только не от инфаркта. От инфаркта умереть я вам не дам.
– Доктор, отцепите меня от капельницы. Я не выдержу.
– Постарайтесь выдержать. По стандарту, принятому в Америке, это лечение длится двое суток.
Пациент затих. На висках пульсировали синие узлы вен. Фиолетовые пятна под иглами на руках все росли и росли и уже доходили до предплечья.
– Ну хорошо, стандарт. А где врач? Где простой земский русский врач?
– Я полагаю, пациент бредит. Вы не находите, коллега?

Мыс Канаверал. Флорида. 1995 год
По каналам мыса Канаверал плыли крокодилы. Плыли и плыли, чтобы приплыть к ракете, готовой уйти с Земли. Специалисты-зоологи полагали, что к стартовой площадке крокодилов привлекают особые свойства воды, которые она приобретает, отводя тепло от ракеты при старте.
А ракеты уходили с Земли все реже и реже. Время было такое. Земля уже перестала активно вооружаться, но активно разоружаться все никак не могла начать. Дорогое это было дело, неприбыльное. Специалисты-социологи полагали, что самый хороший способ окупить затраты не только на уже созданные военные ракеты, но и на старты ракет следующего поколения, - это мобилизовать присущее человеку любопытство, нормировать  его, поддерживать на достаточном уровне и соответственно оценивать по текущему валютному курсу.
Нарядные ракеты стояли, вытянувшись по стойке “Смирно!”, а к ним в распахнутое нутро непрерывным организованным потоком по двенадцать часов в сутки шли люди, оплачивая, сами того не ведая, человеческие пороки и мечты. На стартовых площадках часы отсчитывали деньги.
…я в ракете…зажигание…три секунды готовности…две…одна…ноль. Пуск!
К Луне! К Луне! Туда, где только лунный пейзаж…и ничего земного…пока.
Не убивают…ни по злобе, ни по долгу, ни по любви, ни от скуки… Красивая Земля очень далеко, на горизонте.
Вы здесь, крокодилы? Со мной? Так вперед! Мода на вашу кожу еще не пришла на Луну. Вперед!

Орландо. Флорида. 1997год
Наверное, мой плохой английский не позволил мне разобраться в том, в кого стрелял герой Шварцнегера. Но то, что он свирепо крушил все вокруг от начала и до конца фильма, было ясно без слов. А обещание под занавес, что, мол, мы еще сюда вернемся, не оставило никаких шансов на спасение от разящей десницы-автомата героя трехмерного фильма о поголовной компьютеризации, демонстрировавшегося на Universal Studio в Орландо в 1997 году. Так я и не знаю, за компьютеризацию или против нее боролся герой.
Солнечные улицы Вселенской студии после боя за будущее показались тихими колодцами. Даже Хичкок со своими фильмами ужасов выглядел здесь милым шутником, доверительно рассказывающим изысканные сказки на ночь.
Мой внук заскучал, и мы вернулись к Шварцнегеру. И потом еще раз вернулись. Я его понимаю – этот фильм  как бы понизил порог нашей чувствительности.
Настоящим – видимым – осязаемым  становилось то, что должно быть настоящим, видимым, осязаемым по замыслу творцов Disney World’a и близлежащих к нему миров: по тебе стреляют , на тебя бросают водопады, поджигают землю у твоих  ступней, отпускают в свободное падение с тридцатиметровой высоты, на тебя обрушивают звездное небо, наконец тебя запускают в космическом корабле, и все это для того, чтобы ты понял, насколько это настоящее.
Отсюда начинается отсчет силы человеческих эмоций. Все остальное меркнет и слабеет так, что этого как бы нет вообще.

Музей Сальвадора Дали. Санкт-Петерсбург. Флорида
С расплющенных памятью часов красной каплей стекает время. Капля жиреет и дрожит, но, готовая сорваться в любой момент, все-таки висит, растягивая пуповину длиной в жизнь.
Вот она глядит глазуньей на два яйца, шкворчащей на сковороде без сковороды. Похоже, это вовсе и не глазунья, это две женские груди, может, материнские сладкие груди, которые он видит, еще не родившись. Как он обожает их, как презирает!
Как он мстит женщине за то, что хочет ее, - опрокидывает, обезображивает, рисует ягодицы как два мяча, груди как раздвоенное вымя, лоно как красное пятно, красное, мокрое, красное, застилающее свет. Как он ее боится!
Женщина, приди и спаси его. Соедини разорванные  куски его сна в единое полотно, позволь ему распластать тебя и почти надругаться, а потом возлюби его за это. Сделай из сумасшедшего гения и внуши ему, что он гением рожден. Он гений, внуши ему это.
–  Дамы и господа, перейдем к следующим полотнам. Они относятся к американскому  периоду жизни гениального художника и, как большинство его картин, многоплановы и многозначны. Обнаженная фигура здесь дышит истинным целомудрием.
Вот обнаженная фигура в центре  “Вселенского Совета”, которая как бы выносится потоком воздуха на передний план. Фигура, явно мужская, но совершенно гладкая там, где располагается, как правило, мужская суть. Таким является  художнику Бог. Вот юноша, повернутый к зрителю красивой обнаженной спиной, постепенно оборачиваясь, оказывается одетым в короткие шорты Христофором Колумбом, прибывшим открывать Америку. Единственное женское тело, которое теперь рисует художник, это тело его жены – нерасчлененное, человеческое и святое. Обратите внимание, в левом верхнем углу картины христианская хоругвь и в нимбе голова его жены. Согласитесь, художник имел все основания поместить ее там – к тому времени ее стараниями его полотна уже стоили миллионы. Перейдем к последним работам гения. Осторожно, осторожно, дамы и господа, здесь капает. Здесь почему-то всегда капает красным.

Ночной клуб  ”Чита “ в Атланте
Она была совершенно голая, если не считать круглой резиночки на правом бедре, под которую уже была затолкнута долларовая купюра. Такая миниатюрная,  складненькая,  голенькая двадцатилетняя  девочка. Она стояла на столе и исполняла нечто вроде обрядового сексуального  танца без музыки. Чья-то мужская рука потянулась и медленно, со значением, просунула еще одну купюру за резиночку. Приостановившись на момент, девочка  опять начала двигаться, будто ее подзавели. Еще одна рука потянулась, и еще одна.
Вокруг в приглушенном свете двигались на столиках другие девочки, и другие мужчины, сидя и стоя вокруг, платили им за погляд.
Потом на подмостках началось общее шоу, напоминающее количеством участниц российскую общую баню, но тут одна из девочек, стоя здесь же, на подмостках, надела  трусики, которые до этого были у нее на запястье, как тряпочный браслет, и накидку, едва закрывающую сосочки. Это был удар. Даже в тулупе она не показалась бы более одетой.
И наконец, устроившись в ванне у самых выходных дверей, пара девочек изображала шаловливое мытье в пене разноцветного шампуня.
Двери щелкнули, выпуская нас. Среди зрителей я была единственной женщиной. Скорей всего, зрелище не рассчитывалось на матерей. Хотя многие американцы, и не только мужчины,  уверяют,  что это хороший способ заработать и устроить дальнейшую жизнь по своему разумению. Можно и в университет пойти, при желании.

Миссисипи. Нью-Орлеан
Юный апрельский дождь деловито наполнил большую лужу под поломанным водостоком, полил каменные мостовые Французского квартала, небрежно побрызгал над мутной Миссисипи и исчез из Нью-Орлеана.
Запахло молодыми листьями, близкой рекой, специями и мокрыми лошадьми. Уличные художники, не успев зачехлить, уже расчехляли неоконченные портреты, боясь упустить едва подвернувшуюся натуру. Музыкант на углу, закутанный в плащ вместе с саксофоном, и не переставал играть, и саксофон звучал глухо и томительно. Толпа, не толпясь и ничего не покупая,  едва влившись в бесчисленные магазинчики, тут же вылилась на влажные улицы. Тревожно-настойчиво загудел пароход, сзывая запозднившихся пассажиров.
Не беспокойся, пароход, я не опоздаю к своему детству, где качается на волне обожженная солнцем палуба, натужно шлепает лопастями по воде красное колесо, коричневая Миссисипи лижет  свой плоский низкий берег, черные люди грузят-разгружают товар. Эй, мальчик-водонос, воды!

Мальчик-водонос!
          Шаг, шаг,          вверх, шаг,
   Зной, пот,          срыв, стоп,          пот, пот. 

Эта музыка – джаз. Музыка? Да, джаз.
В моем детстве есть и о прериях, и о мустангах с ковбоями, об индейцах, о черных, об островах с сокровищами, о всаднике без головы, о мушкетерах, о тюрьме на острове Монте- Кристо с единственным  выходом – в смерть, о…

          …о, черт, какие лужи… Чего доброго, и впрямь опоздаю…
Постой, пароход! Никто же вокруг, только я знаю, как много я знаю о тебе, Миссисипи…

Сан-Диего. Калифорния
Она была обыкновенной старлеткой, каких много в Голливуде, - хорошенькая и страшненькая, как любая из них. Но один сексопатолог занялся ею и поставил ей походку. Вот так она и ушла в мир своей бесподобно вихляющей, безудержно заманчивой, сексуальной до судороги походкой. Ушла вот прямо с этих камней, нагроможденных на пляже отеля Дель Коронадо в Сан-Диего, где тогда снимался фильм “В джазе только девушки.”
Говорят, что самую большую популярность она завоевала среди солдат. Наверное, так оно и есть, потому что даже сейчас, почти шестьдесят лет спустя, несколько раз в день и особенно часто ночами летают вдоль берега  пограничные самолеты и вертолеты, пристально осматривая нагромождение камней на бесконечно длинном песчаном пляже. Вдруг оттуда сойдет следующая, молодая и прекрасная, Марлен Монро?

Грибная осень в Лос-Анжелесе
На прибрежный Лос-Анжелес пал осенний туман. Сам с собой глухо аукался маяк. Тихий океан лежал так тихо, будто его и не было, будто не его прятал туман, будто туман занят лишь тем, что прячет семейство груздей под разлапистой сосной, про которую я все знаю, будь она хоть в тумане, хоть под солнцем.
Прикрылись туманом многочисленные шикарные отели, ни на минуту не сомневаясь, что каждый желающий найдет именно тот, который он заказал еще полгода назад, с которым уже наладил отношения и от которого ждет соответствующих услуг.
Закуталась в туман рыбацкая деревня, из которой давно и в другие туманы ушли настоящие рыбаки, а оставшиеся занялись торговлей.
Отстукивала склянки отгулявшая свое и стоящая на якоре почти невидимая Квин Мери.
Потеряли своих соседей особняки на Сансет бульваре, каждый оказавшись на время несравненно прекрасным.
Утонули в тумане деревянные настилы набережной в Санта Монике. Лишь запах мокрого дерева говорил, что они тут…запах мокрого дерева…прелых листьев…молодых опят…клочья тумана стекают с берез…
Вдруг резко запахло свежесваренным кофе. Кто-то пришел выпить свой утренний каппучино.

Программисты из Пало-Алто
Костер разгорался медленно. Пламя лениво лизало свежий валежник, оживляясь на редких кусочках сушняка. Давно уж сушняк стал редкостью на этой горной тропе к Каракольским озерам, растоптанной, как деревенский тракт. До темноты можно было бы и до озер добежать, но там сухих дров еще меньше, да и место встречи не оговорили точно. “Встретимся у озер“- и все. Поход к озерам казался немногим дальше, чем в институтскую кофейню. Ходили поговорить по душам с той только разницей, что в кофейне по душам не говорилось, потому что шумно, а у озер – потому что тихо.
Алтайская ночь ворожила бубнового короля в казенном доме, обещала интерес, сулила удачу, звала, звала,…заманивала…
Ну и какие нужны слова, когда за правым плечом – свой, и даже за левым – свой, и надо жить дальше, и жизнь прекрасна, ну, если и не прекрасна, то терпеть можно…
Неповоротливая Большая Медведица  должна была встать на голову, яркий месяц лечь на другой бок, костер перестать пахнуть чем бы то ни было, чтобы стало понятно, что человек, который рядом, может думать не так, как ты.
–  Послушай, можно считать, что мы словили удачу на этом рынке программистских мозгов, а денег все равно не хватает, и времени нет, и дети растут безо всяких культурных традиций – ни русских, ни американских…
–  Я говорила тебе, давай останемся.
– Чтобы так и жить с перебитым хребтом? С образованием, без образования – нищим? И не стесняться быть нищим, а вот всего остального стесняться – быть богатым, быть евреем, быть счастливым, быть…быть…Ну, нет. Просто надо заработать столько, чтобы позволить себе не работать и начать быть счастливым. В Америке это только приветствуется.
–  А программистское образование тебе там на голову свалилось. Задарма.
–  Я думаю, не задарма…с меня бы спросилось…в трехкратном размере…нашли бы способ…
–  Так и здесь найдут. Уже находят. Другой только.
Ночной разговор затягивался. Яркий месяц вообще уже запрокинулся на спину, задрал тонкие ноги и вытянул шею, как в медоносных лугах молодая кобылица, когда у нее чешется спина.

Аквариум Монтеррея
Мы неподвижно стоим, как прибитые к месту экспонаты аквариума, в небольшом сухом тоннеле, со всех сторон окруженном водой. Сквозь воду играет далекое солнце. Суетятся стайки мелких рыбешек, по каким-то неуловимым для нас сигналам дружно меняя направление. Внизу, на уровне пола, хотя пола, как такового, здесь нет, а только обросшие водорослями скалы, лежат, как сковороды, рыбы – скаты. К ближайшей скале перевернутым шкафом приткнулась черепаха.
Громадная гладкая серая акула подплыла к моему лицу, замерла, едва шевеля плавниками, и уставилась мне в глаза. Откуда-то сбоку приплыла другая акула, поменьше, и еще одна, и еще, и завели хоровод.
За нашей спиной тоже веселятся акулы. Нас от них отделяет что-то, похожее на стекло, а от всего остального мира – толстый пласт непохожей на воду воды.
Гладкая акула опять нашла мои глаза. Длинная судорога от зубов до хвоста прошла по ее телу.

Морро-Бей  Калифорнийский
Наверное, когда-то, не знаю  когда, на этой площади было шумно. С тех давних пор  остались здесь многочисленные магазины и магазинчики. Но все они так обеднели теперь, что не в состоянии распоряжаться своим товаром – как выплеснули его на улицу, так и лежит он там без движения – ни хозяева не убирают, ни покупатели не покупают, ни воры не крадут.
В малюсеньком кафе-кондитерской пахнет корицей и ванилью. Сквозь стеллажи вдоль окон, заставленные  каким-то немыслимым антикваром, пробивается  февральский солнечный луч. Людно. С океана дует холодный ветер. За круглым столиком сидят пятеро пожилых людей – трое женщин и двое мужчин. Мужчины пьют кофе. Женщины пьют кофе и ждут.
Он появляется в летнем пиджаке, с косынкой на шее и бодрой, трясущейся походкой идет к столику. Одна полезла в сумочку за губной помадой, другая, в пионерской ковбойке, повыше закатала рукава. Почти угасший разговор радостно вспыхнул.

Парк в Сан-Франциско
Я растворилась, растаяла, выплеснулась с остатками чая, улетела вверх  в аромате чего-то удивительно ароматного, свалилась под камень, зацепившись неоформленной мыслью неизвестно о чем, поплыла золотой рыбкой желаний по игривому  ручью вдоль розовых кустов. Я была в японском саду в Сан-Франциско.
Красивая молодая японка стояла перед объективом фотоаппарата рядом с американцем-евреем средних лет. То, что он еврей и бизнесмен, было так же ясно, как то, что она японка и красивая. Белоснежное платье  с ручным шитьем, стекая с ее кукольных ножек, лежало на земле широкой волной. На белой волне качались два букета красных роз. Снимок без фаты, снимок в фате, они вместе, она одна. Он влюблен, он может оплатить все, даже поочередные снимки всех ее служанок. Она так беспомощно красива, что непомерно тяжелой кажется нитка легкого жемчуга на шейном позвонке. Она так сильна, что готова перенести всю свою Японию на американскую землю.

Набережная в Сан-Франциско
– Нет, нет! Я не сяду в этот трамвайчик! Это же не улица – настоящая гора. Разве можно по горам в трамвае?
А трамвайчик, как упорный альпинист на зачетном восхождении, шел в гору, прямо вверх, не сворачивая, не раздумывая, сохраняя свои необходимые три точки опоры – тонкие ножки-колеса на двойной колее и контактную руку-дугу сверху.
Он уходил от нас все дальше, распластавшись теперь уже по совсем вертикальной улице-стенке, упирающейся в синий потолок-небо.
–  Трамвайчик, вернись! Я согласна…я поеду… Не разливала же Аннушка на твои рельсы литровку с подсолнечным маслом, и все вагоновожатые-комсомолки, да и все Аннушки, остались в другой стране, где страшно и скользко, и чертовщина, и беспредел, и могут убить…а могут и не убить…
Ты  не отвезешь меня туда, трамвайчик?

Лас-Вегас
Спеленутый серыми веревками улиц, утренний Лас-Вегас лежит, как успокоенный психобольной. Белесыми стали огни реклам. Ослаб пульс многоцветной иллюминации. Опала ночь, проткнутая стодвадцатиэтажным  красным шпилем отеля “Стратосфера”.
Город спит. Самый большой город игроков спит, распластавшись на десятки миль между выжженными горами. Спят игроки на все роли, обессиленные необходимостью играть без репетиций. Чутко спят те, кто делает крупные ставки. Крепко – те, чьи желания вполне вмещаются в щель игрового автомата. Наверняка уснул парень, который кололся в тени самой освещенной улицы в мире. В этот короткий предутренний час не спят только девочки по вызову, востребованные ранними жаворонками.
– Позови меня! Мне всего восемнадцать. Я такая молодая, такая неопытная, такая сладкая. Звони…
– Позови меня! Я молодая, но вовсе не наивная. Я знаю, как сделать тебе приятно и сделаю это за двадцать минут. Звони…
– Мне  девятнадцать. Я – студентка колледжа. Мне нужно подработатn