Листок

Борис Бейнфест, Германия

ЭССЕ О ТАНЕ
Еще раз к образу Татьяны в русской литературе

В русской литературе существует произведение, в котором новыми красками засверкал знакомый до боли из "Евгения Онегина" и потому уже слегка поблекший образ Татьяны. Речь идет о незабываемом, хотя не столь, может быть, оцененном, как упомянутая классика, современном нам произведении "Наша Таня горько плачет". Наше эссе посвящено подробному разбору этого шедевра.
Напомню его, хотя вряд ли найдется читатель, который нуждался бы в напоминании. Вот эти чеканные четыре строчки.

Наша Таня горько плачет,
Уронила в речку мячик.
Тише, Танечка, не плачь,
Не утонет в речке мяч.

Да, в отличие от "Рождественской звезды" Пастернака или "Послания к Постуму" Бродского, разобранных в предыдущих эссе того же эссеиста, эти строки на слуху у каждого. Они врезаются в память на всю жизнь, и вряд ли есть ценитель поэзии, который не знал бы их наизусть. А многие ли знают наизусть того же Бродского?
Первая же строка вызывает в памяти заключительную сцену "Евгения Онегина", в которой Онегин валяется в ногах у Татьяны, а Татьяна горько плачет. Помните?

Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.

Как много слов употребил классик, которого вот уже без малого двести лет критика восхваляет за лаконизм, вместо того, чтобы сказать просто и воистину лаконично:

Наша Таня горько плачет.

Вот она, подлинная классика! Которая будет жить века и о которой и через двести лет будут писать эссе под названием "Двести лет вместе" или другим, подобным ему.
В одной строке передана вся гамма чувств. Одно слово "горько" стоит десятка слов предтечи. Нет этих напыщенных "слезы льет рекой"… Нет, вы подумайте! Рекой! Если это метафора, то уже двести лет назад заезженная; а если не метафора, то река эта, выйдя из берегов, породила еще одну поэму, на сей раз о наводнении в Петербурге: "Медный всадник". Классик выжимал из одной находки по максимуму, помня о том, что платят построчно.
"Опершись на руку щекой". Почему? Да потому что ей горько, ей трудно держать головку. Так отчего же не сказать просто: горько плачет, как сказал поздний автор? Нет, вместо двух слов – четыре, вдвое больше! И это лаконизм?! Впрочем, не будем слишком строги к классику: за двести лет техника стихосложения ушла далеко вперед…
"…одна, сидит, не убрана, бледна…" Ну, ясно, что одна. Кто ж слезы льет рекой прилюдно? Ни одна княгиня этого делать не станет. Да еще если она не убрана. А если убрана – тем более: макияж поплывет. Словом, масса лишних слов, когда и без того всё давно ясно. Литературная критика двести лет жует надуманную проблему лишних людей в русской литературе (если люди – лишние, тогда что же – эвтаназия??), вместо того, чтобы заняться гораздо более важной проблемой – лишних слов.
Обратимся теперь к причине плача. Эта проблема имеет в русской литературе давние традиции. Помните плач Ярославны? (Опять княгиня!) Муж ушел на войну – вот и вся, с позволения сказать, причина. Ну, ушел, ну, вернется, чего плакать-то? Да еще залезать для этого на стену?!

Совсем иначе мотивирует плач автор разбираемого стихотворения.

Уронила в речку мячик.

Не в ту ли, извиняюсь, речку, которую наплакала пушкинская княгиня? Но это так, к слову. Или, скажем, к вопросу о преемственности.
А на самом деле, причина очень проста, понятна и человечна. Кто из нас не ронял в детстве в речку мячик? Признайтесь, благородный читатель: и вам было горько, не так ли? Как это близко нам, какой это по-настоящему народный мотив! Вызывающий в памяти вот это:

Выдь на Волгу, чей стон раздается
Над великою русской рекой?

Некрасов не уточнял, кто и что ронял в великую русскую речку. Но стон – это даже горше, чем плач, это душевная мука на пределе, так что читатель вправе предполагать, что уронено было нечто большое и ценное. И, скорее всего, оно, это большое и ценное, так и не всплыло, оно там так и утонуло. Безнадега! Беспросветность! Отчаяние! Пессимизм!
Впрочем, от царской России ничего другого ждать и не приходилось.
Помните еще у того же автора?

Плакала Саша, как лес вырубали,
Ей и теперь его жалко до слез!

Господи, лес вырубали… Ну и что? В России столько лесов повырубили, что если бы все так плакали на лесоповале, можно было бы без проблем сплавлять порубку! Однако же ее тянут волоком до ближайшей реки и только там сплавляют, стало быть, рубят без слёз. Надуманная, искусственная причина! Лишь бы заплакать, лишь бы вызвать у читателя спазм…

И совсем другой, светлый мотив звучит в произведении нашего автора. Мотив утешения, надежды и оптимизма.

Тише, Танечка, не плачь,
Не утонет в речке мяч.

Не утонет! Автор уверен в этом и внушает такую же уверенность Татьяне. Не всё же тонет! Вон там еще что-то плавает, видишь? Чем же твой мячик хуже? Так что не стоит плакать, Танюша, ты не княгиня, тебе это не к лицу. К тому же, лишний шум нам тоже не нужен. Поэтому автор говорит: тише!
И у читателя возникает уверенность: Танечка успокоится, утрет слезы, мячик не утонет, всё вернется на круги своя. Эта уверенность позволяет жить дальше, смело смотреть в будущее…

Обратим внимание еще на одну привлекательную черту разбираемого произведения. Написано оно в мрачные годы диктатуры пролетариата в России, в пору, когда многие поэты становились жертвой неосторожного слова или слога, когда не просто хорошим тоном, а обязательной приметой любых печатаемых стихов было прославление, восхваление, реверансы власти и ее олицетворению. И в этой-то мрачной атмосфере наш автор осмеливается ни единым словом во всем стихотворении не упомянуть партию, ее гениального руководителя, друга всех утерших слезы, и цензура пропускает это в печать. Стихотворение издавалось невиданными тиражами, которые и не снились "Евгению Онегину"! Таково было обаяние личности героини стихотворения, таково было обаяние текста, такова была сила поэтического слова.

И в заключение – несколько слов об авторе. Фамилия скромной женщины, создавшей шедевр, – Барто. И имя у нее тоже не каноническое, не из святцев: Агния. Возникают ассоциации со святым Бартоломеем, с папессой Агнессой. Возможно, кто-то из ее предков был цыган: анаграмма фамилии – слово "табор". Другие анаграммы: "торба", "аборт" – тоже наводят на размышления. Но тут гадания могут нас завести слишком далеко. Возможно, это тема не одной будущей докторской диссертации. Пока же скажем лишь одно: подвиг ее бессмертен, национальность ее неизвестна.
Впрочем… Так ли уж неизвестна?
Так или иначе, а стихотворение это будет жить в веках.

Борис Бейнфест

ВАШИ ПРИВЕТЫ АВТОРАМ "ЛЕКСИКОНА"